Форум для левшей и про левшей

Форумы левшей => Творчество левшей => Тема начата: Сапфо от 03 Июня 2021, 21:23:07



Название: Бездомная кошка
Отправлено: Сапфо от 03 Июня 2021, 21:23:07
Рассказ Гэллико напечатан в журнале "Наука и жизнь" 1980 № 1, 2, 3 под названием "Дженни". Мой перевод гораздо подробнее.

Трогательная кошачья энциклопедия, пересказанная как необычное сновидение одного мальчика

Оглавление

1 - Как это началось
2 - Побег из сквера Кавендиш
3 - Кровать императора
4 - История жизни
5 - Когда сомневаешься, умойся
6 - Дженни
7 - Останавливайся на пороге
8 - Обман старого джентльмена
9 - Безбилетные пассажиры
10 - Цена двух билетов в Глазго
11 - "Графиня" и ее команда
12 - За бортом
13 - Мистер Стрекан предъявляет доказательство
14 - Доказательство мистера Стрекана вызывает трудности
15 - Убийцы
16 - Блуждание в облаках
17 - Дженни делает признание
18 - Мистер Граймс спит
19 - Снова Лондон
20 - Элита сквера Кавендиш
21 - Возвращение в Кавендиш-мяу
22 - Дженни принимает решение
23 - Рыбачка Лулу
24 - Информаторы
25 - Поиски
26 - Дженни, иди сюда
27 - Последняя борьба
28 - Как всё кончилось

- Где ты была сегодня, киска?
- У королевы у английской.
- Что ты видала при дворе?
- Видала мышку на ковре.

(Английская народная песенка в переводе Маршака)

То есть Маршаку принадлежит только перевод эпиграфа.


Название: Re: Бездомная кошка
Отправлено: Сапфо от 03 Июня 2021, 21:25:16
Часть 1 - Как это началось

Петер Браун [возможный прототип - свидетель на свадьбе Джона Леннона, или же сам Джон Леннон], знал, что он попал в аварию и был искалечен, но не мог хорошо вспомнить, что произошло после того, как он покинул безопасную зону своей шотландской няни и побежал через улицу, чтобы попасть в сад сквера, где маленькая полосатая кошечка [возможный прототип - Джулия, мать Джона] сидела у забора и умывалась на раннем весеннем солнце.
Он хотел взять кошечку на руки и погладить. Няня [возможный прототип - Синтия, первая жена Джона] закричала, а потом был ужасный удар, после чего день как будто превратился в ночь, показалось, что солнце ушло, и сразу же стало темно. Боли во всем теле беспокоили его, как уже было однажды, когда он играл в футбол, и, побежав за мячом, упал в кучу гравия и содрал почти всю кожу с ноги.
Сейчас он лежал на кровати, а няня странно смотрела на него, то есть сначала она была близко, так что он видел ее сморщенное лицо, не розовое, как обычно, а совершенно белое, но потом оно начало уходить и стало совсем маленьким, как будто на него посмотрели в перевернутый бинокль.
Отца и матери не было, но это не удивило Петера. Его отец [возможный прототип - Альфред Леннон, отец Джона] был полковником, а мать [возможный прототип - Мими, тетя Джона] была всегда занята, одевалась и уходила, оставляя его с няней.
Петер мог бы обидеться на няню, если бы не любил ее, так как знал, что в свои восемь лет он уже достаточно взрослый, чтобы иметь няню, которая до сих пор считала его ребенком и водила за ручку, как будто он сам не мог ухаживать за собой. Но он уже привык, что мать всегда занята, и у нее нет времени следить за ним, оставаться дома, сидеть рядом с ним по ночам, когда он собирается спать. Она считала, что няня вполне может занять ее место, и, когда отец, полковник Браун, однажды предположил, что, возможно, няне уже пора уходить, матери не хотелось думать о том, чтобы ее выгнать, и, конечно, няня осталась.
Так как он лежал на кровати, наверно, он заболел, а раз он заболел, мать должна прийти домой, узнать об этом и быть с ним почаще. Может, теперь даже выполнят заветное желание, которое давно уже было у него - иметь собственного котенка, который будет жить в его комнате, спать, свернувшись калачиком, у ног его кровати, ползать под ковром рядом с ним, а в холодную ночь засыпать у него на руках.
Он хотел котенка, сколько помнил себя, а это было много лет назад, когда в четыре года побывал на ферме Джеррардс-кросс, где в кухне ему показали полную корзину котят, пушистых рыжих и белых шариков [возможные прототипы - дети Джулии от второго мужа], а имбирного цвета мать сияла от гордости, ее лицо в ширину становилось таким же, как в длину, и она облизывала их одного за другим. Он мог потрогать ее руками. Она была мягкая и гладкая, а внутри нее что-то дрожало - потом он узнал, что это называется мурлыканьем и обозначает, что ей уютно и весело.
С тех пор у него было заветное желание - иметь своего котенка. Но ему не разрешали.
Они жили в маленькой квартире недалеко от сквера Кавендиш-мяу. Отец Петера, полковник Браун, который редко приходил домой, не знал, что Петер хотел иметь котенка, а мать говорила, что в маленьком помещении достаточно уличной пыли и грязи, да и без котенка мало места, так что повернуться негде, но, кроме того, шотландская няня не любила кошек и боялась их. А матери было важно, чтобы няня была спокойна в отношении кошек, тогда она сможет остаться и смотреть за Петером.
Всё это Петер знал, понимал и принимал, поскольку в мире так положено. Но всё равно у него на сердце было тяжело, так как у молодой и красивой матери никогда не было достаточно времени для него, и это как будто мешало ему страстно желать иметь собственного котенка.
Он дружил почти со всеми кошками в сквере [возможные прототипы - поклонницы Джона] - черной с белым пятном на груди и большими, как монеты, зелеными глазами, которая принадлежала дворнику в маленьком саду возле сквера Кавендиш-мяу; двумя, которые целыми днями сидели на окне дома № 5 и смотрели немигающим взглядом; имбирного цвета кошкой с зелеными глазами, которая принадлежала уборщице миссис Боббит, живущей в подвале дома № 11; соседской черепахового цвета кошкой с висячими ушами; Персидской розой цвета красного дерева, которая бОльшую часть времени спала на подушке у окна дома № 27, и которую в тихие спокойные дни выводили на свежий воздух в сквер.
Потом были многочисленные бродяги, которые жили на аллее и в разбитом доме за Кавендиш-мяу или пробирались через забор в парк: полосатые, как тигры, черные, белые, желтые, рыжевато-коричневые и пятнистые лазили по мусорным ящикам, бумажным пакетам, предназначенным в макулатуру, и контейнерам с пищевыми отходами, боролись, кричали, подкрадывались, копались в отбросах; старики и котята нервно расхаживали, тяжело зарабатывая себе на жизнь в этом грубом и неаккуратном городе.
Были и такие, которых Петер всегда брал домой, они иногда от страха били и царапали его руки, или же хромали и очень хотели попасть туда, где дружелюбная человеческая рука может их накормить и погладить.
Однажды, убежав от няни, он умудрился хитрым образом продержать одну кошку в шкафу детской комнаты целых два дня и две ночи, пока это не раскрыли.
Тогда няня, которая получила приказ от миссис Браун, что делать, если кошка оказывалась в помещении, открывала дверь в Кавендиш-мяу и кричала: "Вон отсюда! Убирайся прочь, грязное существо!" - и хватала метлу, чтобы ее прогнать. А если это не срабатывало, и безбилетная пассажирка пряталась в углу, она хватала ее за шиворот, держа подальше от себя, и выгоняла на улицу. После этого она обычно наказывала Петера, хотя гораздо худшим наказанием для него было терять нового друга и вспоминать, как он был счастлив и спокоен, держа его на руках.
Петер даже научился больше не плакать, когда это происходило. Он выяснил, что ты можешь плакать внутри себя, не издавая ни звука.
Сейчас он был болен и понимал это, но тут было иначе: на этот раз он действительно хотел плакать, но чувствовал, что не может произнести ни звука. Он не знал, что с ним такое, кроме того, что всё стало странным с тех пор, как он вырвался от няни, которая разговаривала с почтальоном, и побежал через дорогу к полосатой кошечке.
На самом деле из-за угла сквера выехал грузовик с углем и сбил Петера, когда он покинул край тротуара, выбежал на мостовую, ничего не видя вокруг себя, и бросился наперерез, но, что произошло потом - все шумели и плакали, люди собрались к месту аварии, няня кричала и вопила, полицейский поднял его, отнес домой и стал искать мать, которая вызвала врача, а потом отвезла его в больницу - этого Петер еще очень долго не мог узнать. Слишком много странных вещей произошло с ним за это время.
Без всякого сомнения, это были странные события - день и ночь шли друг за другом быстро, как в кино, когда экран становится темнее или светлее, а нянино лицо казалось сначала прямо над ним, потом ускользнуло на расстояние и опять вернулось, но уже в очках с блестящими линзами, похожими на фары подъезжающего грузовика.
Еще более странным было то, что произошло с Петером позже, когда няня исчезла на расстоянии - казалось, что его кровать качается, как лодка на волнах, а когда она вернулась, лицо было уже не нянино, а той самой полосатой кошечки, которая умывалась в парке у забора, и которую он хотел взять на руки и обнять.
Да, его любимая маленькая кошечка выросла до огромных размеров, сидела рядом с ним на кровати и дружески улыбалась, а ее большие, как суповые тарелки, блестящие глаза были похожи на нянины очки, в которых, как в зеркале, он мог видеть свое отражение.
Но его удивило то, что, хоть он и знал, что это его собственное отражение, оно выглядело совсем не так, как он привык, когда шел по коридору и смотрел на себя в большое раздвижное зеркало или заглядывал в нянины очки - мелкие рыжевато-каштановые кудри, круглые глаза, вздернутый нос пуговкой, упрямый подбородок и красно-белые щеки, похожие на два диких яблока.
Петер даже не думал, на кого или на что он стал похож, так приятно и спокойно было просто окунуться в холодные зеленые пруды кошачьих глаз, таким чистым и ясным казалось это плавание в изумрудном озере. Такое удовольствие чувствовалось от купания в этом красивом цвете, будучи окруженным улыбкой кошечки.
Вскоре он начал замечать, как это на него подействовало.
Сначала картина была туманной, но потом довольно быстро прояснилась, поэтому он увидел, что форма головы у него теперь уже совсем другая, и не только форма, но и цвет. Вместо знакомых рыжевато-каштановых кудрей и щек, похожих на яблоки, появилась короткая, гладкая и белоснежная шерсть.
"Откуда", - подумал Петер, - "у меня шерсть вместо волос? Как странно! Может быть, взгляд кошачьих глаз превратил меня в кота".
Но он продолжал смотреть, так как чувствовал, что не может отвести взгляд, а потом изображение стало туманным и начало дрожать, как будто что-то происходило внутри, и, когда оно прояснилось, он заметил новые детали - странные раскосые глаза уже были не голубыми, а бледно-зелеными, нос из маленькой монеты, стоЯщей на ребре, превратился в розовый треугольник, и рот выглядел совсем не так, как обычно. Он искривился вниз над длинными острыми белыми зубами, а по обеим сторонам торчали огромные жесткие белые усы.
Голова стала квадратной, раскосые глаза - большими и блестящими, а острые уши стояли, как крыши домов. "Да", - понял Петер. - "Теперь я выгляжу как настоящий кот. А мне всегда хотелось им быть". Он закрыл глаза, ведь его странное и необычное отражение было таким явным и несомненным, что даже немного пугАло. Хотеть стать котом - это одно, а быть похожим на него - совсем другое.
Когда он открыл их, оказалось, что он расколдовал волшебное зеркало кошачьего взгляда, так как уже мог смотреть не в ее глаза, а вниз, на свои лапы. Они были большие, покрытые белой шерстью, с мягкими нежными розовыми подушечками и когтями, кривыми, как турецкие сабли, и острыми, как иголки.
Петер с удивлением увидел, что лежит не на кровати, а над кроватью. Его длинное стройное тело было мягкое и белое, как горностаевая муфта, в которую мать часто заворачивала его, когда они выходили на улицу зимой, а то, что он принял за кривую, подвижную, дергающуюся и бьющую безглазую змею, оказалось его собственным хвостом. От ушей и до хвоста он был покрыт чистой белой шерстью без единого пятна.
Полосатая, как тигр, кошечка, которая своей улыбкой и сияющими, как звезды, глазами, очевидно, заколдовала его, сделала свое дело и совершенно исчезла из вида. Вместо нее над кроватью стояла только няня, в десять раз больше, чем всегда, и кричала таким громким голосом, что у него заболели уши: "Чтоб ты провалился, негодный ребенок! Притащил еще одно бродячее животное с улицы! Кыш! Брысь! Вон отсюда!"
Петер закричал: "Нет, няня, я Петер! Я не кот! Няня, не надо!"
"Ты что, ругаешь меня?" - орала няня. - "Сейчас я тебя метлой!" Она выбежала в коридор и вернулась, неся метлу. "А теперь убирайся!"
Петер дрожал от страха. Не успел он спрятаться на край кровати, как няня стукнула его метлой, и он закричал: "Нет, няня! Ох, нет!"
"Мяукай, не мяукай, всё равно получишь у меня!" - разбушевалась няня, бросила метлу и схватила Петера за шиворот, так что он висел на ее руке, отбиваясь передними и задними ногами, и жалобно крича.
Держа его как можно дальше от себя, няня выбежала в коридор, бормоча под нос: "А Петера я уложу спать без ужина - если, конечно, найду его. Сколько раз я говорила, чтобы он не приносил в дом кошек!" - пока не добралась до нижнего этажа со входом в квартиру из Кавендиш-мяу.
Потом она выгнала Петера на улицу и захлопнула за собой дверь.


Название: Re: Бездомная кошка
Отправлено: Сапфо от 03 Июня 2021, 21:27:59
Часть 2 - Побег из сквера Кавендиш

В Кавендиш-мяу было довольно холодно и мокро, так как солнце зашло, воздух стал прохладным, появились тучи, и начался сильный затяжной ливень.
Не имея возможности вернуться домой, Петер издал такой стон боли и страха, что женщина, которая жила напротив, сказала мужу: "Ты слышал? Как будто плачет ребенок".
Он открыл окно, чтобы лучше видеть, и Петер закричал ему, или подумал, что закричал: "Впустите! Няня выгнала меня!"
Потом Петер услышал, что муж сказал, закрывая окно: "Это самый обыкновенный большой белый бродячий кот. Откуда они вообще взялись? Ни минуты покоя у тебя от их криков и кошачьих концертов. Вот тебе, страшилище! Кыш! Брысь! Уходи прочь!"
Мальчик, который разносил вечерние газеты, приехал на велосипеде и, услышав крики, которые напугали уличного кота, решил помочь в надежде что-нибудь заработать.
Он подъехал на велосипеде прямо к Петеру, крича: "Вон отсюда! Убирайся прочь!" - а потом, нагнувшись в седле, стукнул Петера по спине сложенной газетой. Петер бежал от этого нападения, ничего не видя вокруг, а через некоторое время что-то огромное, как дом, только на колесах, с ревом и грохотом подняло бурлящую волну грязной воды, которая облила его, когда он бежал из Кавендиш-мяу в сквер, и вся его шерсть намокла до самой кожи.
У него не было достаточно времени оглянуться, чтобы увидеть, что это за мир, в который его так грубо и внезапно метнули. Как будто ни с кем он раньше не был знакОм, и это наполняло его сердце ужасом.
Казалось, что это место полностью состоит из слепых ног, обутых в тяжелые туфли со щелкающими каблуками, которые поднимались и исчезали в дождливой темной ночи, стремились туда-сюда, ничего не видя и ни на что не обращая внимания. Такими же слепыми, но гораздо более опасными были колеса огромного размера, которые шипели, свистели, гремели и стучали, причем всегда парами, одно за другим. Попасть под них - это значит быть раздавленным в лепешку, такую же плоскую, как ковер из тигровой шкуры у них в гостиной.
Как будто этих опасных ног было недостаточно для ситуации, в которой теперь оказался Петер, прячась на мокром блестящем асфальте сквера, ростом он был, стоя на четырех ногах, не более десяти дюймов (примерно 25 сантиметров). Безглазые и неспособные видеть, куда они идут, эти туфли хлестали и толкали со всех сторон, и ни одна пара не шагала одинаково.
Одна из них наступила на его хвост, Петер почувствовал страшную боль, как никогда раньше, и из его горла вырвался сердитый пугающий вопль. Нога, которая это сделала, странным танцем проскользнула вместе с другой, и через некоторое время из темноты откуда-то сверху прогремел голос: "Проклятая скотина! Из-за него я мог сломать себе шею. Вон отсюда! Убирайся прочь, пока никто не покалечился!"
Другая нога подпрыгнула на асфальте и бросилась на ребра и плечи Петера, так что он приземлился с сокрушительным ударом.
В полном ужасе Петер начал убегать, не зная, куда он идет, и когда это кончится.
Казалось, как будто вдруг весь Лондон стал его врагом, и то, что раньше было таким дружелюбным, интересным, волнующим - звуки, запахи, блеск витрин магазинов, голоса людей, суета и переполох дорожного движения на улицах - всё смешалось, и его начала охватывать тревога.
Конечно, он знал, думал и чувствовал как Петер, но это уже был не прежний Петер, который привык ходить на двух ногах и был достаточно высокий, чтобы добраться до верхней полки, не становясь на цыпочки. Нет, этот Петер исчез, а на его месте появился другой, который бегал на четырех лапах, шевелил ушами и прижимал их к голове, вытягивал свой хвост прямо назад, сильно избитый и вряд ли способный видеть и знать, куда он идет по залитым дождем улицам Лондона.
Он уже был далеко от соседних окрестностей, которые имели знакомый вид, и бежал то через ярко освещенные и переполненные народом центральные улицы, то через темные аллеи и кривые переулки. Всё было угрожающим и наполняло его страхом.
Например, такое неприятное дело, как дождь.
Когда Петер был мальчиком, он очень любил дождь, и был рад, когда выходил на улицу в такую погоду. Он ощущал его на щеках и волосах, слушал, как шумные звуки падали с неба, и любил холодное мягкое прикосновение, когда брызги летели в лицо, а с кончика носа бежали мелкие капли, которые он ловил и пробовал на вкус, вытягивая нижнюю губу.
А теперь он стал котом, и терпеть дождь было трудно.
Его густая шерсть намокла, потускнела, испачкалась и слиплась клочьями, так что вся ее защитная сила пропала, и холодный ветер, который отбивал дождь от стен магазинов и домов, легко доставал до его чувствительной кожи, поэтому он старался бежать изо всех сил, чтобы не было так холодно.
Кроме того, маленькие подушечки его лап тоже были тонкие и чувствовали холодное и мокрое.
Он не знал, от чего убегает больше - от дождя, ударов и синяков или от страха того, что с ним происходило.
Но он не мог остановиться, чтобы отдохнуть и найти убежище, даже хотя и чувствовал себя усталым от бега, поэтому не думал, что может сделать еще шаг. Всё и все в городе, казалось, были против него.
Один раз он остановился, чтобы перевести дух, под какой-то трубой, ведущей от вагона, которая, возможно, служила для отвода дождя, как вдруг с ужасным шумным ревом, напоминающим оползень, камнепад или лавину в горах, из задней двери вагона в трубу начал сыпаться уголь, и вскоре Петер покрылся черной угольной пылью и чуть не задохнулся.
На его мокрой шерсти появились черные пятна, угольная пыль попала в глаза, нос, рот и легкие. Кроме того, этот ужасный шум заставил его сердце сильно биться от страха. Раньше он никогда не боялся шума, даже такого сильного, как взрывы бомб или огонь пушек, которые ему довелось услышать в военном детстве.
У него не было времени понять, что теперь звук получил совсем другой смысл. Очень громкий шум как будто бил его по голове, и еще он слышал дюжины новых звуков, которых раньше никогда услышать не мог. Этот настоящий грохот заставил его забыть обо всем и в слепой тревоге броситься прочь, чтобы больше не портить себе уши и голову.
Он снова бросился бежать и ненадолго остановился в ярко освещенной палатке, которая защищала его хотя бы от сильного дождя. Но даже этот отдых быстро кончился, так как женский голос пожаловался сверху: "Эта грязная тварь трется об меня. Смотрите, что он делает с моим новым платьем!"
И это действительно было так. Петер случайно подошел к ней слишком близко, и внизу ее праздничного наряда появилось пятно от мокрой сажи. Опять послышались грубые крики: "Кыш! Брысь! Вон отсюда! Убирайся прочь!" - и еще раз сердитые ноги бросились на него, теперь сопровождаемые несколькими ручками зонтов, которые падали сверху, чтобы ударить его.
Чтобы убежать от них, трясясь от дрожи, пока его сердце сильно билось от страха и усталости, Петер побежал под машину, которая стояла у бордюра, чтобы они его не достали.
Это тоже было временное убежище от дождя и погони, но еще и неудачное, так как по канавам лились потоки воды. Через некоторое время прямо над головой Петера прозвучало несколько ужасных оглушительных взрывов, смешанных с лязгом и скрежетом металла, и резким воплем сирены. Горячее масло и бензин пролились на Петера, который оцепенел от страха, оглушенный этим шумом. Собравшись с неизвестно откуда взявшимися силами, он опять бросился прочь, чтобы успеть убежать, пока машина не поедет.
Из-за этой сильной тревоги у него появилось второе дыхание, так как он всё бежал да бежал в сторону темных извилистых улиц, где было меньше угрожающего колесного транспорта и посторонних людей, которые обижали его.
Так он добрался до бедной части, где улицы были грязные, а неприятный запах, поднимаясь из канав, отравлял его ноздри, смешиваясь с запахом кофе, чая и пряностей, исходившим с приближающихся кораблей, и от этого он плохо себя чувствовал. Нигде не было ни убежища, ни дружелюбного человеческого голоса, ни протянутой руки помощи.
Ко всем страданиям, которые окружали его, добавились голод и понимание, что его силы быстро подходят к концу. Но вместо того, чтобы прекратить бег и встретить новые опасности, Петер решил держаться до конца. А потом он упадет и будет лежать, как мертвый.
Он бежал, останавливался, опять начинал, спотыкался и продолжал. Он думал, что его глаза вылезли из орбит, а подбородок горел от усиленного дыхания. Но каждый раз, когда он останавливался, что-то заставляло его двигаться дальше - стук двери, крик, дорожный знак, качающийся на ветру, какой-нибудь новый звук, действующий на его чувствительные уши, темные угрожающие формы зданий, полицейский в блестящем шлеме и плаще, громкая музыка по радио на верхних этажах магазинов, упавшая капуста, которая подпрыгивала на асфальте, как голова без туловища, пьяные ноги, неуверенно выходящие из двери пивной, или бутылка, которая разбивалась вдребезги об асфальт рядом с ним и обдавала его стеклянным душем.
Он держался изо всех сил, но теперь бежал слабее, так как его одолела усталость.
Но окрестности опять изменились, маленькие магазины и освещенные окна теперь исчезли, и Петер попал в неприятный район огромных черных ползающих зданий, пустых стен, покинутых улиц, запертых дверей, железных ворот и длинных мокрых скользких стальных балок, которые, как он знал, были железнодорожными рельсами.
Желтые уличные фонари мокро светились на башнях, возвышающихся над складами, а за ними пристани и борта больших кораблей в бухте Темзы, так как дикий побег Петера привел его в эту часть Лондона.
И там, уже чувствуя, что не может ни бежать, ни сделать еще один неуверенный шаг, Петер набрел на здание, в котором уличный фонарь указывал на слегка приоткрытую дверь. Он сразу же проскользнул туда.
Это был большой склад, наполненный мешками с зерном, которое издавало приятный сладкий запах. На полу лежала солома, а мешки были прочные и сухие.
С помощью острых кривых когтей Петер взобрался на слой мешков. На грубом полотне мокрая шерсть и кожа чувствовали себя лучше. Другой мешок лежал напротив его спины. Дрожа всеми лапами от усталости, он вытянулся и закрыл глаза.
В это время чей-то голос поблизости сказал: "Ты нарушаешь мои принципы, парень. Давай, уходи отсюда, и побыстрее!"
Это был не человеческий голос, но Петер всё хорошо понял. Он открыл глаза. Хотя склад не был освещен, он достаточно хорошо видел при свете уличного фонаря снаружи.
Его собеседником был большой желтый кот [возможный прототип - представитель американских властей] с длинным худым телом, большой квадратной, как у тигра, головой и некрасивым шрамом на носу.
Петер сказал: "Не хочу. Можно мне остаться здесь ненадолго? Я устал".
Кот посмотрел на него строгими желтыми глазами и заревел: "Послушай меня, приятель. Я не хочу смотреть на тебя. Проваливай!"
"Но я ничего не порчу", - возразил Петер. - "Я хочу только немного отдохнуть и высохнуть. Если честно, я ничего не буду трогать".
"Не будешь трогать?" - засмеялся желтый кот. - "Это забавно, даю слово. Но я здесь работаю. А чужих мы на участок не пускаем. Уходи, пока я тебя не выгнал!"
"Не хочу", - сказал Петер, показывая свой упрямый характер.
"Не хочешь, как бы не так!" - мягко сказал желтый кот, а потом заревел. На глазах у Петера он начал дуться, как будто кто-то накачивал его велосипедным насосом. Он вырос большим, толстым, согнутым и неровным.
Петер продолжал возражать: "Никуда я не уйду. Кроме того, тут достаточно места". Тогда с бешеным воплем желтый кот бросился в атаку.
Первый молниеносный удар по голове сбил Петера с кучи мешков на землю, а второй перекатывал его всё дальше и дальше. Петер никогда не думал, что кто-нибудь такого размера может сильно бить. Его голова закружилась от этих двух ударов, он чувствовал себя больным и обезумевшим. Казалось, что земля вертится под ним: он хотел встать, но слабые ноги подвели, и он упал, а в это время желтый ободранный кот, обнажив зубы, бросился на него.
Петера спасло то, что он хромал от первого полученного наказания, и поэтому применил силу к атакующему, так что большой задира покатился к двери вместе с ним. Но он почувствовал, что зубы впиваются в ухо, а острые, как иголки, когти делают царапины на теле. Тук-тук-тук, раз, два, три, как будто тридцать ножевых ударов рвали его кожу. Еще удары сыпались дождем на его ушибленную голову. Они катились всё дальше и дальше, пока вдруг не оказались за дверью, на улице.
Полуслепой из-за того, что глаза налились кровью, Петер скорее почувствовал, чем увидел, что желтый кот ползет обратно к двери склада, и услышал его жесткий насмешливый голос: "И не смей больше возвращаться. А то следующий раз я, возможно, тебя убью".
Вода, бегущая в канаве, немного привела его в чувство. Но через некоторое время он понял, что многочисленные раны кровоточат, глаза плохо видят, ухо разорвано, и почувствовал, что все кости в его теле сломаны. Он протащился еще сотню ярдов (примерно 90 метров). Несколько дальше по улице находился стенд для рекламных объявлений, он решил добраться до него и проползти сзади, но силы и чувства покинули его раньше, чем он оказался там. Он упал рядом с почтовым ящиком, а дождь всё лил потоками, и блестящие капли падали на асфальт. Так Петер и лежал практически неподвижно.


Название: Re: Бездомная кошка
Отправлено: Сапфо от 03 Июня 2021, 21:30:56
Часть 3 - Кровать императора

Когда Петер открыл глаза, опять был день, и он понял, что еще не умер. Он также заметил нечто странное, в том смысле, что был совсем не в том месте, где упал прошлой ночью перед тем, как потерять сознание.
Он помнил, что там были склад, стенд для рекламных объявлений, почтовый ящик и длинная низкая стена, а теперь ничего не было видно. Вместо этого он лежал на мягком матрасе огромной кровати с красным шелковым покрывалом и большим пологом сверху, где на одном конце складки желтого шелка спускались с какого-то овала, на котором была написана буква Н, украшенная короной, хорошо знакомой Петеру.
Но теперь он думал только об удивительном комфорте этой большой кровати, где он высох, даже несмотря на то, что с головы до ног было больно, удивляясь, каким образом оказался здесь.
Он широко раскрыл глаза и увидел, что находится в темной комнате с высоким потолком, которая освещалась только маленьким грязным окном наверху. Возможно, это на самом деле был ящик, а не комната, так как дверей не было, и там находилось множество мебели самых разнообразных видов, в основном покрытой пыльными тряпками и сложенной в кучи до потолка, хотя в некоторых случаях тряпки сползли, и можно было увидеть золотисто-бархатные покрытия стульев и диванов. Там было много пыли и паутины, пахло гнилью и плесенью.
Все ужасы прошлой ночи вернулись к Петеру - погоня, шум, преследование, страх, ужасные удары, от которых он страдал в лапах желтого кота, и, кроме того, его нынешнее состояние. Неизвестным образом он превратился в кота и по ошибке был выброшен няней на улицу. Откуда она могла знать, что он самый настоящий Петер? Возможно, он больше никогда не увидит ни матери, ни отца, ни дома, ни даже шотландской няни из Глазго, которая, хоть и ненавидела кошек, была для него доброй хорошей няней, пока он не станет взрослым. Но ощущение мягкой шелковой кровати под ним было такое удивительное, что он не выдержал и начал потягиваться, хоть и было ужасно больно, а когда он это сделал, то с удивлением заметил, что маленький мотор в его горле ожил и стал работать.
Откуда-то сзади послышался мягкий голос: "Хорошо. Я рада, что ты живой. Не была в этом уверена. Но какой же ты грязный!"
Испуганный тем, что встреча с желтым котом была еще свежа в его памяти, Петер перевернулся и увидел собеседницу, удобно сидящую рядом с ним, поджав под себя ноги и красиво закрутив хвост. Это была худая кошка [возможный прототип - Йоко Оно, вторая жена Джона] с белым лицом и шеей, что придавало ей очень милый и благородный вид, усиленный живым и добрым выражением светящихся зеленых глаз, отливающих золотом.
Петер увидел, что она была совсем худая, одна кожа да кости, но в этой ее худобе было столько нежности и щегольской изысканности, которая очень ей шла. Кроме того, она была чистая, без единого пятнышка, особенно ее белая грудь блестела, как горностай, и это, вместе с ее замечанием, впервые заставило Петера обратить внимание на свое собственное положение. Она не соврала. Он действительно был грязный.
Его шерсть потускнела, была испачкана кровью, в пятнах грязи и угольной пыли. Увидев его, никто бы никогда не узнал, что раньше он был белоснежным котом, а тем более мальчиком.
Он сказал кошке: "Извини, но я уйду, когда смогу. Не знаю, как попал сюда. Я думал, что мне придется умирать на улице".
"Может, и пришлось бы", - сказала она, - "если бы я не нашла тебя и не перенесла сюда. Я знаю, что тебе плохо. Лежи спокойно, а я тебя вымою. Тогда ты почувствуешь себя гораздо лучше".
Хотя Петер приобрел тело и внешний вид белого кота, он до сих пор думал и чувствовал как мальчик, и перспектива быть вымытым не руками, а языком этой худой костлявой тощей кошки, пусть даже с добрым и нежным выражением приятного белого лица, совершенно не привлекала его. На самом деле сейчас он хотел только одного - растянуться на тяжелом шелковом покрывале этой уютной кровати и всё спать да спать.
Но он знал хорошие манеры и сказал: "Не надо. Я не хочу тебя беспокоить. Думаю, что не нуждаюсь в уходе".
Но кошка нежно прервала его: "Тише! Конечно, ты нуждаешься. А я хорошо умею это делать".
Она вытянула тонкую белую лапу и нежно, но твердо положила на его тело, чтобы держать его. А потом длинными ударяющими движениями головы и розового языка стала его мыть, начиная с носа, потом переходя вверх, между ушами, и вниз, в задней части шеи и по краям лица.
После этого с Петером произошло нечто странное, по крайней мере, внутри. Его мыла всего лишь бедная худая бродячая кошка, которая терла своим грубым языком его шерсть и кожу, но он вспомнил, что чувствовал себя так же, когда был еще совсем маленький, и мать держала его на руках, прижав к себе. Это было первое, что он помнил.
А когда он пытался делать первые семенящие шаги, то часто падал и ударялся. Тогда она поднимала его и крепко прижимала к себе, а он прятал голову в укромное место на ее шее, под подбородком. Она гладила его ушибленные места мягкими руками и говорила: "Иди сюда, мама ничего плохого тебе не сделает. Сейчас перестанет болеть". И действительно переставало. А когда не было больно, он чувствовал безопасность, уют и удовольствие.
Такое же чувство уверенности появилось у него теперь, когда маленький грубый язык тер его поврежденное ухо и длинные следы от когтей на разорванной коже плеч, и каждый раз, как ее язык проводил по ним, казалось, будто боль каким-то волшебным образом стирается.
Его ослабленные мышцы тоже перестали болеть, когда ее работящий язык ходил по кругу назад и вниз, освежая и успокаивая их, и на него начала нападать очень приятная сонливость. После всех ужасов, которые произошли, было так хорошо, что за ним ухаживали. Он представлял себе, что слышит ее слова: "Послушай, мама ничего плохого тебе не сделает. Иди сюда. Сейчас перестанет болеть".
Но она этого не сказала, а только мыла его в удивительно спокойном ритме, и Петер чувствовал, что его голова сонно движется вместе с ней, а маленький мотор в горле работает с удовольствием. Потом он опустил голову и быстро уснул.
Он проснулся намного позже, так как свет, падающий из маленького грязного окна, сильно изменился: возможно, солнце было так высоко в небе, что его лучи проходили через более чистое место окна и образовали яркое пятно на красном шелковом покрывале огромной кровати.
Петер подвинулся в его середину и увидел, что снова стал довольно привлекательным. Угольная пыль и грязь исчезли, а белая шерсть опять была такая сухая и пушистая, что прогоняла любой ветер от некрасивых шрамов и царапин на его теле. Он почувствовал, что разорванное ухо повисло, но уже больше не болело, и тоже было сухим и чистым.
Кошки не было видно. Петер попробовал встать и потянуться, но его ноги оказались такими неустойчивыми, что он не смог этого сделать. Тогда он понял, что ослабел от голода и потери крови, так что, если он немедленно чего-нибудь не поест, то, возможно, пропадет. Когда он последний раз ел? Давным-давно - вчера или позавчера - няня давала ему на полдник яйцо, немного зелени, фруктовое желе и молоко. Думая об этом, он почувствовал себя совсем плохо. Когда он опять будет есть, и будет ли вообще?
Потом он услышал мягкий поющий звук, как будто музыкальный сигнал: "Мур-мур-мур!" - это было очень приятно и волнительно. Он повернулся в ту сторону, откуда шел этот звук, и сразу же увидел кошку, прыгающую в пространство между досками на краю ящика. Она что-то несла во рту.
Она быстро допрыгала до кровати и легла рядом с ним.
"Да", - сказала она. - "Вот так-то лучше. Настроение у тебя поднялось после сна. Хочешь попробовать мышь? Я недавно поймала ее в нижнем коридоре. Она достаточно свежая. Могу с тобой поделиться. Это будет что-то вроде легкой закуски. Сначала подойди поближе".
"Нет", - с ужасом сказал Петер. - "Только не мышь. Я не хочу".
"То есть как это?" - удивленно спросила кошка с оттенком раздражения. - "Что случилось с мышью?"
Она была такая добрая, и Петер был так рад опять ее увидеть, что боялся обижать ее.
"Ничего. Но я уверен, что никогда не ел мышей".
"Никогда не ел мышей?" - кошка так широко раскрыла свои зеленые глаза, что их золотой блеск почти ослепил Петера. - "Да, я тоже никогда не ела мышей. Вот такие избалованные домашние кошки! Едят только свеженарубленную печенку или специальный кошачий корм из банки. Не надо мне об этом говорить. Я и сама такая. Но, когда ты сам себе хозяин, и в городе никто не дает тебе в качестве милостыни тарелку сметаны или объедки, твои вкусы быстро меняются. А начинать лучше всего сейчас. Давай, парень, привыкай к мыши. Тебе нужно хоть немного поесть, чтобы восстановить силы".
С этими словами она подтолкнула мышь лапой и стояла над Петером, наблюдая за ним. В ее поведении было столько спокойной силы и нежной решительности, что Петер немного испугался, что, если он не сделает, как она говорит, это может рассердить ее. Кроме того, он понимал, что, когда люди с тобой делятся, принося себя в жертву, отказываться от этого грубо и невежливо.
"Начинай с головы", - посоветовала кошка.
Петер закрыл глаза и сделал маленький пробный укус.
К его огромному удивлению, мышь оказалась вполне съедобной.
Петеру стало так хорошо, что он даже не заметил, как съел ее всю, от носа до хвоста. Только тогда он вдруг почувствовал угрызения совести, как будто пожадничал. Возможно, он съел за один раз целый недельный рацион своей доброжелательной подруги. Увидев ее худое тело с торчащими из-под шерсти ребрами, можно было подумать, что она и сама давно уже не ела ничего сытного.
Но она как будто не обращала на это внимания. Наоборот, она явно была им довольна и с сияющим видом сказала: "Очень даже неплохо, как ты думаешь? Клянусь хвостом, что ты проголодался".
Петер сказал: "Извини. Я боюсь, что съел твой обед".
Кошка весело улыбнулась: "Не думай об этом, парень! Там еще полно мышей". Но, даже несмотря на ее улыбку и веселый голос, Петер почувствовал странный оттенок в этом и решил, что она обманула его и действительно принесла себя в жертву, со всей своей щедрой и приятной любезностью.
Она смотрела на него с любопытством, и Петеру показалось, что она чего-то от него ждет, но он не знал, чего именно, а просто лежал, чувствуя себя спокойным, довольным и опять накормленным. Кошка открыла рот, как будто хотела что-то сказать, а потом, очевидно, хорошо подумала об этом, развернулась и пару раз быстро облизала себе спину.
Петер почувствовал, что между ними возникло что-то неудобное, чего он и сам еще не понимал. Чтобы скрыть свое смущение, он спросил: "Где я? То есть где мы?"
"Да", - сказала кошка, - "я здесь живу. Конечно, временно. Ты знаешь, как это у нас бывает, а если не знаешь - будешь знать. Могу сказать, что тут меня уже целыми месяцами не беспокоят. Я знаю секретный ход сюда. Это склад, где люди хранят мебель. Я выбрала эту комнату, так как мне понравилась кровать. А есть еще множество других".
Петер помнил, что в школе учили про корону и букву Н, и решил немедленно похвастаться. Он сказал: "Когда-то эта кровать принадлежала Наполеону. Н - первая буква его имени. А корона обозначает, что он был великим императором".
Кошка как будто не обратила внимания на его слова. Она только заметила: "Не так ли? Возможно, он действительно был великим, раз спал на такой огромной кровати. Я могу сказать, что она очень удобная, но не думаю, что он еще будет ею пользоваться, так как последние три месяца ни он, ни кто другой не приходил сюда забрать ее. Приглашаю тебя оставаться здесь, сколько ты хочешь. Я считаю, что тебя выгнали. Кто тебя бил? Ты прошлой ночью лежал на улице полумертвый, когда я нашла тебя и перетащила сюда".
Петер рассказал кошке о столкновении с желтым котом на зерновом складе внизу у пристани. Она выслушала его рассказ с явным вниманием и сочувствием, а когда он закончил, кивнула и сказала: "Мой дорогой! Это, наверно, Демпси. Он главный драчун на всей спирали от пристаней вниз до известкового завода. И все стараются избегать Демпси. Я вижу, что у тебя хватило сил, чтобы отругать его! Я восхищаюсь тобой, даже если это явное безрассудство. Ни одно домашнее животное не может так хорошо бороться, особенно против этого чемпиона Демпси".
Петеру понравилось восхищение кошки, и он немного надулся. Он хотел нанести Демпси только один удар, но такой сильный, чтобы тот запомнил его на будущее, и подумал, что, возможно, когда-нибудь это сделает. Но потом вспомнил последние слова большого кота: "И не смей больше возвращаться. А то следующий раз я, возможно, тебя убью", - и почувствовал себя хуже, особенно когда подумал о сильных, как молния, ударах его ужасных лап, которые так быстро лишили его чувств и заставили броситься в последнюю атаку, только по счастливой случайности не прикончившую его. Он был уверен, что тоже будет стараться избегать Демпси, но вслух сказал кошке:
"Он не такой уж и большой. Дело в том, что я устал от бега".
Кошка загадочно улыбнулась: "От чего ты убежал, парень?"
Не дождавшись ответа Петера, она продолжала: "А впрочем, всё равно. Я знаю, как это бывает. Когда ты сам себе хозяин, поначалу всего боишься. И не думай, что другие не убегают. Нечего стесняться. Кстати, как тебя зовут?"
Петер назвал себя. Она ответила: "А меня зовут Дженни Боулдрен. Я хочу послушать твою историю. Расскажешь?"
Петер очень хотел это сделать. Но вдруг он понял, что немного стесняется, так как не был достаточно уверен в том, как это будет звучать, и, что еще важнее, поверит ли ему кошка, и как она это воспримет. Настолько странной была эта история.


Название: Re: Бездомная кошка
Отправлено: Сапфо от 03 Июня 2021, 21:32:45
Часть 4 - История жизни

Короче говоря, Петер придумал самое плохое начало, какое только возможно, когда сказал:
"Я не настоящий кот, а маленький мальчик. То есть на самом деле уже не маленький, мне восемь лет".
"Ты кто?" - Дженни издала длинное громкое ворчание, а ее хвост раздулся вдвое.
Петер не думал, что его слова могут рассердить ее, и повторил с колебанием: "Я мальчик".
Кошкин хвост еще больше раздулся и нервно задергался. Ее глаза как будто метали искры, и она зашипела: "Я не люблю людей".
"Ох!" - сказал Петер, полный понимания и сочувствия к бедной худой маленькой кошечке, которая так хорошо с ним обошлась. - "Наверно, кто-то тебя сильно обидел. Но точно не я. Я люблю кошек!"
Дженни успокоилась, и ее хвост тут же уменьшился. "Конечно", - ответила она, - "это просто твое воображение. Я знаю такое. Мы всегда воображаем, например, что лист, раздуваемый ветром, похож на мышь, а если вообще нет листа, мы воображаем, что он есть, и потом оказывается, что это совсем не лист, а мышь, или, если нам так хочется, множество мышей, и мы тут же начинаем бросаться на них. А тебе просто нравится воображать, что ты маленький мальчик, хотя, какую игру ты ведешь, я до сих пор не могу понять".
"Ну, ладно", - прервал ее Петер. Он почувствовал, что кошка не очень хотела, чтобы он был мальчиком, но, даже рискуя обидеть ее, он знал, что должен рассказать ей всё, как есть на самом деле. "Извини меня, но это так. Ты должна мне поверить. Меня зовут Петер Браун, я живу в квартире с матерью, отцом и няней, в доме № 1а возле сквера Кавендиш-мяу. По крайней мере, жил там раньше".
"А вот и нет", - возразила Дженни, - "не будь глупым. Все видят, что ты выглядишь, чувствуешь, пахнешь, мурлыкаешь как настоящий кот, но..." - тут ее голос прервался, стало тихо, и ее глаза опять расширились. - "Да, мой дорогой", - сказала она. - "В этом-то всё и дело. Я давно уже почувствовала, что ты ведешь себя не как настоящий кот".
"И это естественно", - ответил Петер с облегчением, что его, наконец, поняли.
Но кошка, раскрывая глаза всё шире и шире, не слушала. Она вспоминала свое знакомство с Петером и перечисляла все странности, которые произошли с тех пор, как она нашла его истощенным, раненым и полумертвым на аллее и, по неизвестным ей самой причинам, перетащила к себе домой.
"Ты выругал Демпси на его участке, где он работает. Ни один разумный кот так не делает, даже самый смелый. Это противоречит нашим принципам", - казалось, что она отмечает его ошибки на концах когтей, хотя, конечно, она этого не делала. - "Ты не хотел есть мышь, когда умирал от голода, и сказал, что никогда их не пробовал, а потом съел ее всю, от начала до конца, и даже не подумал, что я тоже голодная. Про это и говорить нечего, поскольку настоящий кот никогда такого не сделает. И вот что еще, конечно, я собираюсь вспомнить! Ты ел мышь прямо на шелковом покрывале, где надо спать, а когда кончил, забыл помыться".
Петер сказал: "А зачем? Мы всегда моемся перед едой. Например, няня ведет меня в ванную и просит помыть руки и лицо перед тем, как садиться за стол".
"Кошки так не делают", - объяснила Дженни, - "и мне кажется, что это более разумно. После еды ты будешь жирным и липким, усы в молоке, а шерсть в подливе, особенно если ты куда-то сильно торопишься. Да, мой дорогой", - закончила она, - "это почти всё доказывает. Но могу сказать, что за всю свою жизнь я никогда о таком и не слышала!"
Петер подумал: "Она добрая, хорошо ко мне отнеслась, но уж очень любит болтать". А вслух он сказал: "Если хочешь, я тебе расскажу, как это произошло".
"С удовольствием", - сказала кошка и села поудобнее на кровати, поджав под себя передние лапы. - "Я хочу послушать".
И Петер с самого начала рассказал всю историю того, что с ним произошло.
Точнее говоря, он начал раньше, чем это произошло, и рассказал ей о своем доме недалеко от сквера Кавендиш-мяу; о маленьком садике с железным забором, куда няня водила его играть каждый день после школы; о том, что его отец гвардейский полковник, и бОльшую часть времени проводит вне дома - сначала он воевал в Египте и в Италии, потом во Франции и в Германии, так что вряд ли он вообще тогда его видел, ну, и потом, в мирное время, изредка приходил домой, одетый в красивую форму - синие брюки с красными полосками, а придя в свою комнату, немедленно переодевался в домашний наряд - старый коричневый твидовый костюм, который не был таким интересным и волнительным.
Иногда он оставался, чтобы поговорить или поиграть с Петером, но обычно они с матерью уезжали на машине, взяв клюшки для гольфа или рыболовные снасти, и целыми днями не возвращались домой. Он оставался в квартире только с поваром и няней, а быть в одиночестве не очень приятно, так как друзья приходили к нему играть только днем, а ночью без отца и матери было скучно. Когда они не ездили путешествовать вместе, то каждый вечер одевались и уходили. А больше всего он хотел иметь собственного котенка, который может свернуться калачиком у ножки его кровати, которого можно обнять и поиграть с ним в разные игры.
Он рассказал кошке о своей матери, что она молодая, красивая, высокая и стройная, ее волосы светлые и мягкие, как шелк, освещенный косыми лучами вечернего солнца в нянином окне, глаза голубые, а ресницы черные.
Особенно он запомнил и рассказал Дженни, что от нее хорошо пахнет, когда она приходит пожелать ему спокойной ночи перед тем, как уйти на весь вечер, так как, когда отца не было дома, она чувствовала себя несчастной, усталой и уходила к подругам, чтобы развлечься.
Петер объяснил, что он очень любит, когда она приходит, выглядит и пахнет, как ангел, облаченная в красивые ткани, с мягкими ароматными волосами, так что он очень хотел удержать ее дома каждый раз, когда она уходила, оставив его одного.
Дженни кивнула: "Да, я знаю. Это духИ. Я люблю, когда хорошо пахнет".
Она обиделась, когда Петер перешел к той части, что ему не разрешают иметь котенка, так как квартира маленькая и грязная, и сказала: "Как бы не так! Мы совсем не грязные, а если и бывает, что пачкаем, то не специально. Вот мы какие!" - но довольно странно она восприняла, когда Петер начал рассказывать следующую часть - про няню, которая боится кошек и не любит их.
"Ты знаешь, что есть такие люди, которые не любят нас", - объяснила она, когда Петер удивился, - "а мы должны их понимать и терпеть. Иногда мы любим их дразнить - например, тремся о них или садимся к ним на колени и смотрим, как они подскакивают. Они выдерживают это не больше, чем мы можем выдержать некоторых людей, не желая иметь с ними ничего общего. Но, по крайней мере, мы знаем, как себя вести, когда мы встречаем кого-нибудь типа твоей няни. Но еще есть люди, которые говорят, что любят нас, а сами обижают..."
Она не закончила предложение, а быстро отвернулась, села и начала сердито мыть спину. Но перед этим Петеру показалось, что он заметил у нее в глазах слезы, хотя, конечно, вряд ли это могло быть, так как он никогда не слышал, чтобы кошки плакали. Только гораздо позже он узнал, что они умеют радоваться и печалиться.
Тем не менее, он почувствовал, что, возможно, кошка, как и он сам, скрывает какую-то страшную тайну, и, чтобы отвлечь ее от грустных мыслей, принялся описывать события, которые привели его к этому странному и необычному превращению.
Он начал рассказывать о полосатой, как тигр, кошечке, умывающейся в маленьком садике в центре сквера, как он хотел взять ее на руки и обнять. Дженни слушала его с явным интересом. Она прекратила умываться и спросила: "Сколько ей лет? Красивая ли она?"
"Да", - сказал Петер, - "очень красивая и веселая".
"Красивее меня?" - спросила Дженни, изображая равнодушие.
Петер подумал, что да, так как он помнил, что она была похожа на пушистый шар с гордо торчащими усами, двумя белыми и двумя коричневыми лапами. Но он не хотел обижать кошку, говоря ей такое. Дело в том, что, несмотря на благородное поведение и нежное выражение белого лица, Дженни имела довольно простоватый вид - маленькая голова, длинные уши, раскосые глаза явно восточного типа, и настолько худая, что все кости торчали наружу. Петер знал, что ни один кот даже не посмотрит на такую. Но он был уже взрослый, понимал, что иногда ты можешь немножко приврать, чтобы доставить удовольствие, и сказал: "Нет! Я знаю, что ты просто красавица!" - ведь это именно она угостила его мышью.
"Так ли это?" - сказала Дженни, и впервые с тех пор, как они встретились, Петер услышал ее слабое мурлыканье. Чтобы скрыть смущение, она несколько раз облизала лапу и с довольной улыбкой на худом лице спросила: "А что произошло потом?"
Тогда Петер рассказал ей всю остальную историю до конца.
Когда он закончил: "Следующее, что я помню, это то, что открыл глаза и очутился здесь", - последовало длинное молчание. Петер устал от напряжения, рассказывая свою историю и оживляя в памяти все ужасные моменты, через которые прошел, так как он далеко еще не вернул свою полную силу, даже несмотря на отдых и еду.
Дженни, несомненно, ошеломленная историей, которую она услышала, как будто сильно задумалась, в ее немигающих глазах был далекий взгляд, который все-таки не выражал недоверия. Из ее поведения было ясно, что она, очевидно, поняла слова Петера, что он не настоящий кот, а маленький мальчик, и ее ум занимали странные обстоятельства, которые привели к этому, а может, и что-то еще.
Потом она повернула свою маленькую нежную голову к Петеру и сказала: "Ну, и что теперь нам делать?"
Петер сказал: "Не знаю. Может быть, если я воображаю себя котом, мне нужно им быть".
Кошка положила на него свою нежную лапу и сказала мягко: "Да, Петер, ты видишь, в чем дело! Ты же сам сказал, что чувствуешь себя совсем не как настоящий кот. Если ты хочешь им стать, сначала надо этому научиться".
"Да, моя дорогая", - сказал Петер, который не очень любил учиться, - "чтобы быть котом, надо только есть мышей да мурлыкать, и больше ничего".
Маленькая кошечка была потрясена: "И больше ничего?" - повторила она. - "Ты и вообразить себе этих дел не можешь! Их должны быть сотни. Если ты сейчас выйдешь отсюда с видом белого кота, но с мыслями и чувствами мальчика, я уверена, что не пройдет и десяти минут, как ты снова окажешься в такой же ужасной беде, которая постигла тебя прошлой ночью. Нелегко жить, если ты сам себе хозяин, даже хоть и выучил почти всё, что должен знать настоящий кот".
Петер об этом не думал, но, несомненно, всё было действительно так. Если бы он выглядел самим собой, и няня случайно выгнала его за дверь или потеряла на ярмарке в парке, он бы хорошо знал, что делать - иди прямо к полицейскому, назови свое имя и адрес, и он сразу же приведет тебя домой. Но он также очень хорошо знал, что не сможет сделать это в нынешнем положении - как белый кот с обвисшим ухом, которое разорвал желтый кот Демпси. Но еще хуже того, сказала кошка, чтобы привлечь к себе его внимание, что он, будучи котом, совершенно не знал главного - как настоящий кот должен себя вести. Он опять начал чувствовать испуг, но не такой, как тревога прошлой ночи. Он дрожал по-новому, будто кровать, земля и всё под его четырьмя лапами было не очень устойчивым. И жалобно признался кошке: "Ох, Дженни, я теперь боюсь по-настоящему! Что мне следует делать?"
Она немного подумала, а потом сказала: "Я знаю! Давай учиться".
Петер почувствовал облегчение и крикнул: "Дорогая моя Дженни! А ты сможешь?"
Выражение лица кошки было явно ангельским, как подумал Петер, она действительно стала настоящей красавицей и сказала ему: "Да, конечно, я взяла тебя под свою ответственность. Я нашла тебя и принесла сюда. Но ты должен пообещать мне кое-что, если я..."
Петер сказал: "Я пообещаю всё что угодно".
"Прежде всего, делай то, что я буду тебе говорить, пока сам не научишься ухаживать за собой, а еще важнее - не рассказывай другим свой секрет. Я-то знаю всё, но другим это не нужно, так как они ничего не понимают. Если у нас будут какие-то проблемы, давай слово мне. Ни малейшего намека или иного способа дать знать другим кошкам, кто ты на самом деле. Обещаешь?"
Петер пообещал, и Дженни дружески погладила его лапой по голове. Прикосновение этой бархатной подушечки и простая ласка уже сделали Петера счастливым.
Он сказал: "А теперь расскажи мне свою историю, кто ты. Я про тебя ничего не знаю, а ты такая добрая".
Дженни отодвинула лапу и отвернулась, так как ее нежное лицо стало печальным. Она ответила: "Может, потом, Петер? Сейчас мне трудно об этом говорить. И, кроме того, она может тебе не понравиться. Ты же говоришь, что ты не настоящий кот, а человек, и не сможешь понять, что я чувствую, и отчего не хочу жить с людьми".
"Всё равно расскажи!" - потребовал Петер. - "Я думаю, что мне понравится, так как я люблю тебя".
Дженни слегка замурлыкала от такой искренности Петера. "Мой дорогой!" - сказала она, а потом стала молча думать. Наконец, она собралась с мыслями и сказала:
"Послушай, сейчас важнее всего для тебя учиться, чтобы быть настоящим котом, и, чем скорее мы начнем, тем лучше. Мне страшно думать, что может произойти, если ты опять останешься один. А что, если мы сначала проведем урок? Конечно, для тебя сейчас нет ничего более важного, как научиться умываться. А уже потом я смогу рассказать тебе свою историю".
Петер скрыл разочарование, так как она была доброй, и не хотел ее расстраивать. Он только сказал: "Хорошо, я попробую, хотя уроки мне не очень даются".
"Я тебе помогу, Петер", - убедила его Дженни, - "и ты удивишься, что будешь чувствовать себя гораздо лучше, когда всё узнаешь. Кот должен знать, не только как умываться, но и когда умываться. Посмотри, как это делается".


Название: Re: Бездомная кошка
Отправлено: Сапфо от 03 Июня 2021, 21:35:41
Часть 5 - Когда сомневаешься, умойся

"Когда сомневаешься, не важно, в чем, умойся. Это первый принцип", - сказала Дженни. Она сидела подтянуто и немного жестко, закрутив хвост вокруг ног и держа голову на большой кровати, как раз под инициалом Наполеона и короной, как школьная учительница. Но было очевидно, что роль учительницы и уважительное внимание, которым награждал ее Петер, не были нестерпимыми, так как ее лицо выражало удовольствие, а глаза опять ярко блестели.
В небе, которое находилось за пределами этого темного и грязного склада мебели, солнце достигло зенита и посылало через маленькое окно косые пыльные лучи, которые, как театральные фонари, падали на голову и плечи Дженни, когда она читала свою лекцию.
"Если ты допустил какую-нибудь ошибку, и все тебя ругают, умойся", - сказала она. - "Если ты скользишь, падаешь, и кто-то смеется над тобой, умойся. Если тебе стало плохо в споре, и ты хочешь прекратить враждебность, пока не успокоишься, начни умываться. И запомни, что каждая кошка уважает другую, которая приводит себя в порядок.
Это первый принцип нашего общественного поведения, и ты тоже его соблюдай.
В какой бы трудной ситуации ты ни был, тебе не будет плохо, если ты умоешься. Если ты придешь в комнату, полную людей, которых ты не знаешь, и которые смущают тебя, сядь посреди них и начинай умываться. Они прекратят все дела, успокоятся и будут за тобой наблюдать. Если какой-то шум пугает тебя и заставляет прыгать, а кто-то, кого ты знаешь, видит, что ты испугался, начни быстро умываться.
Если кто-то зовет тебя, а ты не хочешь ни приходить, ни сильно обижать, умывайся. Если ты собираешься куда-то идти, но вдруг забываешь, куда именно, сядь прямо тут и немного почешись. Вот всё и вспомнится. Что-то тебе мешает? Смой это. Устал играть с кем-нибудь, кто хорошо к тебе относится, тратит на тебя время и силы, а ты хочешь порвать с ним или с ней отношения, не задевая их чувства, начни умываться.
Да, есть еще дюжины всяких вещей. Дверь закрыта, и ты сердишься, что никто ее тебе не открывает, немного умойся и забудь про это. Если кто-нибудь в той же комнате играет с другой кошкой или собакой, и тебя это раздражает, не обращай внимания, а умойся. Если тебе грустно, смой свою печаль. Если тебя взял кто-то, кого ты не уважаешь, или же от него плохо пахнет, быстро смой его, чтобы он сразу же это заметил. Если одолевают эмоции, умывание поможет тебе снова взять себя в руки. Не важно, когда, каким образом, для чего, где и зачем, если хочешь разрядить атмосферу, отдохнуть или что-то обдумать, умывайся.
Дело в том", - закончила Дженни, вздыхая, - "что после каждого умывания ты будешь чистым".
"Это хорошо", - сказал немного взволнованный Петер, - "но вряд ли я всё запомню".
"На самом деле тебе не нужно ничего запоминать", - объяснила Дженни. - "Достаточно и первого принципа - когда сомневаешься, умойся".
Петер, который, как и все мальчики, не возражал против мытья, если оно не слишком частое, увидел, что эта проблема кажется большой и угрожающей занять всё его свободное время. "Да, я знаю, что ты часто умываешься", - возразил он, - "и не только ты, но все кошки, каких я только видел, а я не понимаю, для чего. Зачем кошки тратят на это так много времени?"
Дженни обдумала его вопрос и через некоторое время ответила: "Дело в том, что чистыми быть полезно".
"Во всяком случае, я не смогу это делать", - заметил Петер, - "так как теперь я кот, и мне неудобно работать руками. Кроме того, до некоторых мест я просто не достану. Даже когда я был мальчиком, няня мыла мне спину".
"Ничего подобного", - ответила Дженни. - "Прежде всего запомни, что при умывании кот или кошка не пропускает ни одного дюйма. Если бы они у тебя были, ты бы это знал. А теперь посмотри на меня. Мы всегда начинаем со спины. Сначала я это сделаю, а потом ты подойдешь ко мне и сделаешь то же самое, что я".
С этими словами, сидя прямо, она с удивительной легкостью и изяществом повернула голову через плечо и небольшими короткими ударами языка, опустив подбородок близко к туловищу, начала мыть вокруг лопатки, постепенно увеличивая количество оборотов и длину ударяющих движений головы, пока ее грубый розовый язык не стал гладко и твердо проходить по всей верхней части хребта.
"Я никогда так не смогу!" - закричал Петер. - "Моя голова не поворачивается так далеко, как твоя. И вообще, я не знаю, что происходит сзади, если не развернусь".
"Попробуй", - ответила Дженни.
Петер с удивлением заметил, что, когда он был мальчиком, то вряд ли мог повернуть голову больше, чем если нужно посмотреть через плечо, но теперь она вертелась на шее, как на шарнирах, так что он действительно мог видеть то, что происходит сзади. Потом он высунул язык, стал поворачивать голову мелкими кругами, глядя, как это делает Дженни, и тоже начал мыть вокруг плеча.
"Браво! Замечательно!" - аплодировала Дженни. - "Хорошо работаешь, Петер! А теперь повернись еще - для этого сначала надо быть немного жестким - и иди вниз по хребту!"
И Петер шел вниз по хребту, примерно полпути от шеи до середины спины. Он был так доволен, что попробовал одновременно умываться и мурлыкать, и у него это действительно получилось.
"А теперь", - учила Дженни, - "дальше вниз, помоги себе сам и упрости это. Искриви свое тело по кругу и немного опустись, чтобы ты мог полусидеть-полулежать. Вот так. Обними себя лапой, а другую придвинь поближе к себе, чтобы не мешала. Вот так. Смотри, как красиво ты изгибаешься по кругу, когда понимаешь, что нужно делать. А как закончишь всю эту сторону спины и задней части, развернись и переходи к другой стороне".
Петер так и сделал, он был удивлен, что потребовалось мало усилий, чтобы вся спина и задняя часть оказались в широких пределах его работящего языка. Он даже попробовал перейти к хвосту в таком положении, но хвост оказался большим упрямцем. Он всё время отворачивался.
Дженни улыбнулась: "Положи на него лапу, чтобы удержать. Вот так. Можешь продолжать обнимать себя. А потом перейдем к нижней части".
Петер был так доволен всем выученным, что продолжал бы умываться и вымыл бы обе половины спины со всех сторон, если бы Дженни не сказала: "Хватит. Там еще много осталось, и ты это знаешь. А теперь тебе нужно обработать грудь, живот и внутреннюю часть лап".
Конечно, передние лапы дались Петеру легко, так как они оказались в широких пределах, но, когда он попробовал взяться за грудь, это уже было совсем другое.
"Сначала попробуй лечь", - предложила Дженни. - "А когда ты будешь достаточно гибким, сможешь мыть грудь сидя, просто высунув язык больше и продвинув голову дальше. Но лежа это делать проще. Вот так", - она подтвердила слово делом, и Петер вскоре понял, что действительно может вымыть шерсть на груди прямо под самым подбородком.
"А до середины я не могу дойти", - пожаловался он, так как нижняя часть его живота не поддавалась его неловким попыткам достать, как бы он ни гнулся да вертелся.
Дженни улыбнулась. "Если не можешь, так и мышь не поймаешь", - сказала она. - "Это труднее. Посмотри на меня. Лежа ничего не сделаешь. Сядь на хвост и покачайся. Вот так, подбери хвост под себя. Можешь обнять себя одной передней лапой или обеими. Теперь ты увидишь, что, снова наклоняясь по кругу, можно добраться до живота. Попробуй на практике. Весь искривляйся. Для этого мы такими и созданы".
Для Петера это положение было более неудобным, чем остальные, и он несколько раз падал, но потом понял, что дела идут лучше, каждая часть его личности, таким образом, становится доступной для него с помощью знаний, опыта и обучения Дженни, и этот успех снова вызвал в нем чувство удовольствия и наслаждения. Конечно, одобрение Дженни тоже сделало его очень гордым.
Он так быстро продвигался вперед на своем уроке, что она решила посмотреть, сможет ли он идти дальше и учиться сам. "Ну, и как ты перейдешь к задней части изнутри?" - спросила она.
"Легко", - сказал Петер. Но это было совсем не так. Чем больше он пробовал вытягиваться, доставать и искривляться, тем как будто дальше уходили от него задние ноги. Сначала он попробовал одну, потом другую и, наконец, запутался в такую кучу из лап и хвоста, что упал, причем так забавно, что Дженни вынуждена была несколько раз хлопнуть себя, чтобы удержаться от смеха.
"Я не могу, то есть не знаю, как это делается", - выл Петер, - "не получается, и всё".
Дженни тут же извинилась, надеясь, что Петер не заметил, как ей смешно. "Прости меня", - сказала она, - "это нечестно с моей стороны. Тут как раз самое трудное, и ты должен это знать. Мне тоже понадобилось много времени, когда мать учила меня. Поэтому предлагаю тебе кое-что - баранью ногу. Возможно, ты дюжины раз видел ее", - и она приняла странное положение, задрав одну ногу прямо вверх в воздухе, поближе к голове, как это иногда делают гимнасты, которых Петер видел на олимпиаде - изгибаются и опускают голову, так что она почти касается ног. Он думал, что вряд ли сможет это сделать.
Петер хотел подражать Дженни, но только скрутился в еще более сложный узел. Дженни еще раз пришла его спасать. "Послушай", - сказала она, - "давай считать. И знай, что, если ты это сделаешь один раз, уже никогда не забудешь. Итак...
На счет раз, сядь на хвост". Петер сел.
"На счет два, обними себя передней лапой". Петер обнял.
"На счет три, полусидя, изогни спину". Петер попробовал и превратился в букву С.
"На счет четыре, вытяни ногу во всю длину. Это не даст тебе упасть и сохранит равновесие для другой лапы". Когда Дженни описала это, Петер тоже попробовал сделать, и у него получилось.
"На счет пять, поверни вторую ногу от бедра, чтобы она смотрела вверх, в воздух. Да, это у тебя получится, только снаружи передних лап, а не внутри". На этот раз пошло лучше, и Петер поднял ее.
"На счет шесть, сохраняй устойчивость, обняв себя другой передней лапой. Готово!"
Петер чуть не закричал от радости. Теперь он действительно сидел в виде бараньей ноги, подняв свою заднюю часть возле щеки, чтобы можно было достать всю ногу изнутри. Он чувствовал, что сложил спину вдвое, как настоящий гимнаст, и хотел, чтобы няня была здесь и видела его.
Достаточно было немного покрутиться, чтобы в нижней части не осталось ничего недосягаемого, и он сначала вымыл одну сторону, потом, без всяких дальнейших указаний от Дженни, развернулся и поднял другую ногу, чем вызвал восторг у Дженни: "Какой ты умный! Мне понадобилось много времени, чтобы научиться работать с другой стороны. Возможно, еще зависит от того, левша или правша [явный намек на Пола Мак-Картни, который познакомил Джона и Йоко], но ты освоил это дело быстро. А теперь осталось только одно. Шея, уши и лицо".
Чтобы еще раз заслужить похвалу, Петер быстро скосил глаза и высунул язык, стараясь достать назад и вверх, но, конечно, у него ничего не получилось. Он закричал: "Да, моя дорогая, наверно, это очень трудно".
"Наоборот", - улыбнулась Дженни, - "это совсем легко. Намочи передние лапы". Петер сделал это. "А теперь протри уши и шею сзади".
Теперь настала очередь Петера смеяться. "Какой я глупый!" - сказал он. - "Именно так я делаю дома. Только для этого использую мочалку, а няня стоит и смотрит, чтобы я обязательно провел за ушами".
"Да", - сказала Дженни, - "А теперь на тебя смотрю я".
Так Петер завершил умывание - намочил одну лапу в середине подушечки, потом другую, и вымыл сначала уши, обе стороны лица, заднюю часть шеи, усы, даже немного подбородок, а потом нос и глаза.
Теперь, когда он полностью был вымыт, с головы до ног, его охватило удивительное чувство уюта и расслабления. Это было не совсем то же самое чувство, как в тот раз, когда его мыла Дженни, и память вернула его в те дни, когда он был еще маленький, и мать ухаживала за ним.
Он чувствовал, что его кожа сияла, а мышцы стали здоровыми, будто бы каждую из них постоянно тренировали как следует. При свете последних лучей солнца, которые освещали склад через окно, он увидел, что его белая шерсть блестит после самостоятельного ухода, гладкая и мягкая, как шелк.
Петер приятно устал. Его глаза начали закрываться, и на расстоянии он услышал, как Дженни говорит: "Да, после мытья нужно хорошо выспаться. Я всегда так делаю. И ты это заслужил. Я присоединюсь к тебе, а после сна расскажу свою историю, как и обещала".
Сначала Петер почувствовал, что она свернулась рядом с ним, касаясь его спиной, а потом сладко уснул без сновидений.
Когда он проснулся, Дженни потягивалась и зевала рядом с ним, и он присоединился к ней, подражая ее движениям - сначала вытянул передние лапы как можно дальше, наклонился назад, а потом выгнул спину большой буквой П.
"Ну, что?" - спросила Дженни, когда всё сделала. - "Как ты себя чувствуешь?"
"Уже намного лучше", - ответил Петер, и он действительно чувствовал себя новым мальчиком, точнее, котом. И продолжал, так как он не забыл, что она обещала: "А теперь расскажи мне о себе. Давай, Дженни, мне так нравится тебя слушать".
Кошка слегка замурлыкала от такой искренности Петера, а потом опять стала серьезной. "Мой дорогой", - сказала она, - "не думаю, что я буду рассказывать это другим, пока живу. Но, если ты так хочешь - я тебе расскажу".
И она начала свою историю.


Название: Re: Бездомная кошка
Отправлено: Сапфо от 03 Июня 2021, 21:39:26
Часть 6 - Дженни

"Меня зовут", - сказала кошка, - "как я уже тебе говорила, Дженни Боулдрен. Знай, что мы наполовину шотландцы", - добавила она с явной гордостью и удовольствием. - "Моя мать родилась в Глазго, и я тоже.
Я говорю, что наполовину шотландцы, так как на самом деле мы давным-давно прибыли с африканского континента через Испанию. Многие наши родственники были корабельными кошками на борту испанской армады. Предки моей матери были выброшены при крушении на берег Шотландии, вот так мы и поселились там. Интересно, не так ли?"
"Да", - ответил Петер. - "Я читал, как Дрейк победил испанскую армаду, а потом поднялся шторм и разбил все корабли. Но я не знал о том, что у них были кошки".
"Конечно, были", - сказала Дженни. - "Целые дюжины их. Но знай, что на самом деле мы восходим еще дальше, к кафрским кошкам из Африки. Нубия, Абиссиния - возможно, ты слышал об этих местах. Известно, что Юлий Цезарь привез некоторых из нас в Британию около 55-54 до нашей эры. Но это не были наши родственники. Мы жили в Египте за две тысячи лет до этого, и ты вполне мог читать, что там кошки были святыми. Многие люди действуют как святые, а мы были святыми по-настоящему, имели свои храмы, за нами ухаживали жрецы. Я думаю, ты уже заметил, какая у меня маленькая голова. Это египетский тип. И, конечно, вот что еще".
Тут Дженни перевернулась и подняла лапы, так что Петер мог внимательно рассмотреть их снизу. "Да, они совсем черные", - сказал Петер, имея в виду подушечки. Потом он посмотрел на свои и заметил: "А у меня они розовые".
"И это естественно", - ответила довольная Дженни. - "Где я ни встречаю черные подушечки - это опять египетский тип. А ты видел статую святой кошки с могилы Амон-Ра в Британском музее? Все говорят, что она очень похожа на меня".
"Я часто был в Британском музее с няней", - сказал Петер, - "но вряд ли..."
"Ничего страшного", - продолжала Дженни. - "Это не очень важно теперь, когда ты стал таким, хотя приятно знать, кто ты есть, особенно когда всё как будто становится в мертвую стойку против тебя. Если ты знаешь о своих предках, кто они были и что делали, тебе уже не так просто будет сдаться, ведь когда-то они действительно были святыми, и люди часто приходили к ним просить помощи". Тут Дженни Боулдрен остановилась и четыре раза быстро вымыла конец хвоста.
Петер испугался, что она не хочет продолжать, и попросил: "Да, а потом ты родилась".
"Ох", - сказала Дженни, прекращая мытье и продолжая свой рассказ, - "мы приехали в Лондон из Глазго поездом, в корзине, мать, братья, сестры и я. Мы путешествовали ночью. Я мало что увидела, поскольку всё время была в корзине, да и глаза у меня еще не полностью открылись, так как я тогда была совсем маленькая. И это мое первое воспоминание.
Нас было пятеро в семье, два кота и три кошки, мы поселились в подвале одной частной школы в Блумсбери. Моя мать принадлежала печатнику из типографии, который раньше работал в Глазго, а потом вернулся в Лондон. А его мать руководила этой частной школой в Блумсбери. Не знаю, хорошо я тебе объясняю или нет".
"Да", - сказал Петер, - "конечно!"
"Наша мать была умная и добрая. Она кормила, мыла, гладила и учила нас по мере возможности. Она гордилась нашей семьей и породой, и говорила, что, где бы мы ни были, наше достойное происхождение делает честь всем, кто будет за нами ухаживать. Она категорически не верила, что жить в частной школе или принадлежать печатнику из типографии ниже ее достоинства. А ты как думаешь?"
Петер был поражен этим неожиданным вопросом, но ответил, что это не важно - главное, чтобы человек был хороший.
"Точно", - ответила Дженни и, очевидно, успокоилась. - "Мать говорила, что некоторые из нас могут подняться не выше, чем кошки, принадлежащие торговцам или уборщицам, а другие могут поселиться в богатом доме в Мейфере или даже во дворце. Самое важное, что они все люди, а мы - это мы, и, если между нами есть любовь и уважение, ничего лучшего и не требуется.
Однажды, когда мне было семь месяцев, со мной это произошло. В наш дом пришли люди и взяли меня с собой. Я стала им принадлежать.
Я была такая счастливая, или, по крайней мере, мне это казалось в то время. Я поселилась в доме наверху улицы Кенсингтон, в семье из отца, матери и маленькой девочки. Там я выросла и оставалась в течение трех спокойных лет".
Петер спросил: "А какая была эта девочка?"
Дженни ждала, пока ее глаза были мокрыми от слез, но теперь она не пыталась скрыть это мытьем. "Она очень милая", - ответила Дженни. Ее голос стал звучать нежно при воспоминании о чем-то хорошем и красивом, а ее блестящие глаза смотрели назад, в прошлое. - "У нее длинные волнистые каштановые волосы и приятное лицо. Ее голос мягкий и совсем не грубый для моих ушей. Ее зовут Элизабет [возможный прототип - Киоко, дочь Йоко от первого мужа], но, когда ей было десять лет, все ее называли Буфф. Я так ее любила, что достаточно было только подумать о ней, и я уже начинала мурлыкать.
Мы не были богатыми, но жили довольно хорошо. У меня была своя корзина с подушкой, и я спала в комнате Буфф. Их фамилия была Пенни, они заботились о том, чтобы я через день получала то мясо, то рыбу с их стола и могла пить молоко, если мне этого хотелось. Каждый раз, когда Буфф приходила днем из школы, я ждала ее у двери, прыгала к ней на руки и терлась об нее щекой, а потом лежала у нее на плечах, и она так носила меня, как будто это меховой воротник".
Петеру стало грустно, когда он услышал ее историю, так как всё, что она рассказывала, он хотел иметь у себя дома, когда вернется - милую дружелюбную кошечку, которая прыгает на его плечо, трется об него и мурлыкает, когда он ее гладит как свою собственную.
Дженни вздыхала, когда рассказывала о лучших временах. По утрам, когда служанка приходила посмотреть в окно, маленькая кошечка прыгала на кровать, кричала и мурлыкала, чтобы поздороваться, и просила Буфф поиграть в коготки, эту игру обе они очень любили. Девочка шевелила пальцами рук под одеялом, а Дженни наблюдала за странными дразнящими переборами покрытия, потом отходила назад, разбегалась и прыгала в это место, внимательно следя, чтобы не выпускать когти, а Буфф визжала от смеха и волнения. Таким удивительным образом начинался каждый день.
"А по праздникам, таким, как Новый год", - продолжала Дженни, - "появлялись пакеты, завернутые в бумажные салфетки, а я заглядывала в пустые коробки, и на весь дом пахло вкусными вещами. В свой день рождения, который, если хочешь знать, отмечался в апреле, я всегда получала новые игрушки и подарки, а Буфф устраивала мне праздник. Конечно, меня испортили и избаловали, но мне это нравилось. А кому не нравится?
Это были три лучших года моей жизни. Я была с Буфф и ее родителями каждый раз, когда они были дома, и любила их всем сердцем. Я даже научилась понимать их язык, хотя он довольно трудный, грубый и не музыкальный. Теперь я уже много забыла, но тогда по их словам, которые я знала, и выражению голоса я всегда понимала, довольны они или недовольны, и что от меня хотят.
Однажды в начале мая, примерно два года назад, я заметила, что все как будто очень заняты, чем-то увлечены, думают только о себе, и вообще в доме происходит что-то странное".
"Да, моя дорогая", - сказал Петер, немного расстроенный, - "я боялся, что может произойти не то. Слишком уж хорошо всё было".
Дженни кивнула: "Да. Кажется, это всегда так. Я ходила вокруг да около, вглядываясь в их лица и стараясь понять, что может произойти. А потом однажды утром с чердака появились ящики, сумки, чемоданы, полотняные мешки, в дом принесли коробки, корзины и другую тару, наполненную соломой и опилками, а люди в грубой одежде, передниках и острых шапках пришли их упаковывать - вот тогда я, конечно, всё и поняла. Они собирались перезжать. Но был ли этот их новый дом в другой части города, в деревне или за границей, я никак не могла узнать или выяснить.
Если ты сам не кот, Петер, и не прошел через это, ты никогда не поймешь, что значит бездельничать изо дня в день, когда всё, что так знакомо и привычно - мебель, вещи на полках и столах - исчезает в корзинах и коробках для переезда, и неизвестно..."
"Что неизвестно?" - спросил Петер.
"Возьмут тебя с собой или нет".
"Ну, конечно же, возьмут!" - закричал Петер, думая, как бы он поступил в таких обстоятельствах, если бы у него была такая милая и добродушная кошка, как Дженни Боулдрен. - "Никто даже не подумает уйти и забыть про тебя".
Он замолчал, увидев, что Дженни резко отвернулась и начала сердито умываться. В ее движениях было такое отчаяние, что это тронуло сердце Петера и лучше, чем слова, рассказало, как она страдает. Он закричал: "Ой, ты, бедная Дженни Боулдрен! Мне жалко тебя. Это всё не так. Люди не могут быть жестокими. Расскажи, что произошло".
Дженни прекратила умываться. Ее глаза были мутные от слез, она казалась еще более худой и костлявой. "Прости меня, Петер", - сказала она. - "Я думаю, что лучше немного прекратить. Нелегко вспоминать и еще раз переживать эти хорошие дни. Пошли, погуляем со мной, давай немного посмотрим, чтобы ты познакомился с этим местом, знал все входы и выходы, углы да закоулки, а также секретный ход. Потом я тебе расскажу остальную историю того, что произошло со мной в тот неприятный май".
Петер был ужасно разочарован этим перерывом, но он не хотел, чтобы Дженни узнала об этом, так как сочувствовал трагедии в ее жизни, даже хоть и не мог себе вообразить, что Пенни, эти хорошие и добрые люди, будто бы могли так просто уехать и забыть про нее. Но он посоветовался сам с собой и, когда Дженни спрыгнула с кровати, последовал за ней. Теперь он чувствовал себя намного сильнее и без труда шел вместе с Дженни, когда она протиснулась через доски в конце ящика и повернула в коридор.
Они спустились в длинный темный коридор, с каждой стороны которого были ящики, похожие на тот, который они покинули. Они поворачивали в разные проходы, спустились по лестничному пролету и за углом добрались до места, где комната была освещена электрической лампой, висящей сверху на проводах. Это было огромное закрытое помещение с потолком в три раза выше их, снизу доверху как-то странно наполненное не только всевозможными вещами, но также и разными местами.
Там были блестящий дворец, рядом с ним дикое пространство шотландских гор с огромными скалами и камнями, странные деревья, тянущие черные лапы в небо. Потом вид на синее море с далекими горами, решетчатый сад, одноэтажный сельский дом с соломенной крышей, ряд палаток для арабских кочевников, мрачный кусок джунглей, увешанных ползучими лозами, железнодорожная станция и кусок греческого храма.
Петер сказал: "Я знаю, что это. Декорации театральной сцены, которые используют для праздничных представлений. Я думаю, что тут они хранятся".
"Это действительно они?" - спросила Дженни. - "Я не знала, но думала, что тебе будет интересно. Я часто прихожу сюда, когда хочу разнообразия. Давай пойдем, посидим на камне в шотландских горах, так как он напоминает мне, откуда мы родом, по крайней мере, мать его описывала".
Конечно, на самом деле они не могли сидеть на этом камне, так как он был всего лишь нарисован на полотне, но настолько реалистично, что, когда они присели, закрутив хвосты, рядом с этим камнем, Петер действительно как будто почувствовал себя в той части Шотландии, про которую также обычно рассказывала няня.
Когда они с Дженни уселись, Петер сказал: "Дорогая моя Дженни, подумай, может, ты продолжишь сейчас?"
Дженни временно закрыла глаза, чтобы помочь себе еще раз вернуть те воспоминания, которые были для нее болезненны. Потом она опять открыла глаза, вздохнула и продолжила свой рассказ.
"Знай, что это был большой дом", - сказала она, - "и понадобилось много времени, чтобы всё упаковать, запечатать и подготовить к переезду.
Я ходила вокруг да около всего, нюхала, терлась и пробовала почувствовать - ты же знаешь, что мы иногда получаем информацию и знания с помощью кончиков усов". Петер этого не знал, но не хотел прерывать ее, поэтому он не ответил, и Дженни продолжала: "Но всё было бесполезно. Я не могла понять ни малейшего намека на то, куда или даже когда всё переезжает, хотя и знала, что это, должно быть, уже скоро, так как несколько дней семья там не спала, ведь все кровати были спущены, разобраны и уложены в корзины. Миссис Пенни и Буфф часто приходили в течение дня, паковали и, конечно, кормили меня.
По вечерам они обычно поднимали мою корзину по лестнице на верхний этаж, в швейную комнату под крышей, и давали мне тарелку молока или воды на всю ночь. Швейная комната была пустая. У меня даже игрушек не оказалось. Но мне было бы всё равно, если бы я не была так взволнована и огорчена своим незнанием. Конечно, я представляла себе, что, скорее всего, Пенни остановились у друзей или в гостинице, куда, возможно, меня не пустят, пока новый дом не будет готов, где бы он ни находился. Но, с другой стороны, как я могла быть уверена, что они не собираются уезжать куда-нибудь далеко за море, где мне быть нельзя?"
Петер знал, что такое переезд. В военных кругах люди часто упаковывают свои вещи и путешествуют то в Индию, то в Австралию, то в Африку. И он тоже понимал волнение, которое должна была чувствовать Дженни. Ведь он и сам помнил длительные ночи ужаса и внезапной тревоги, когда из ниоткуда к нему приходила такая мысль: "А что, если мать никогда не вернется ко мне? Предположим, я просыпаюсь утром, а ее нет?" Тогда он лежал в ужасе и бессоннице, широко раскрыв глаза в темноте, навострив уши и все чувства, чтобы услышать звук ключа в передней двери и ее шаги в коридоре, проходящем мимо его комнаты. Только после этого, когда проходило время, и уже было чаще всего после полуночи, он мог заставить себя погрузиться в беспокойный и тревожный сон.
Голос Дженни отвлек его от этих воспоминаний. "Однажды утром", - сказала она грустно, - "они не вернулись. И вообще я больше никогда их не видела, ни моей дорогой любимой Буфф, ни миссис Пенни, ни мистера Пенни. Они сами уехали, а меня бросили".
Петер закричал с сочувствием: "Ох, ты, бедная моя Дженни Боулдрен!"
А потом он добавил: "Я не верю. Возможно, что-нибудь с ними произошло".
"Мне бы хотелось так думать", - ответила Дженни, - "но, когда ты вырастешь, точнее, после того, как станешь настоящим котом, сможешь понять, что есть люди, которые так делают. Когда мы нужны им, и не очень их тревожим, они держат нас, а если потом, без всякой нашей вины, мы становимся ненужными, они уходят и оставляют нас голодными".
"Ох, Дженни", - снова закричал Петер, напуганный этой жестокостью, - "я никогда не уйду и не оставлю тебя".
"Конечно, ты не оставишь", - сказала Дженни, - "а некоторые люди так делают, и они тоже сделали. Я помню то утро. Сначала я не верила, когда пришло время, а их там не было. Я смотрела в окно, слушала у двери. Время шло. Тогда я начала кричать, надеясь, что, возможно, они как-то незаметно вошли в дом, и я их не услышала.
Я кричала до хрипоты, бросалась на дверь, отчаянно пыталась открыть ее, но там была круглая скользкая дверная ручка вместо защелки, с которой я могла работать. Утро перешло в день, а день в вечер. Мне трудно было спать, и я всю ночь шагала по полу пустой швейной комнаты, надеясь без особой надежды, что на следующий день они придут.
Назавтра произошло гораздо более ужасное. Пришли не они, а грузчики. Из окна я видела, что их фургон остановился перед домом. Целый день они входили в дом и выходили из него, забирая мебель, корзины, коробки и другую тару. До позднего вечера всё было погружено и связано веревками. Потом они влезли на переднее сидение и уехали. А ночью никто не оставил ни воды, ни молока, и мне было нечего есть и пить, то же самое повторилось и в следующую ночь, и в последующую".
"Бедная, бедная Дженни!" - сказал Петер. - "Разве ты не была голодной?"
"У меня болел не живот, Петер", - ответила Дженни, - "а сердце. Я буквально умирала от ожидания, горя, одиночества и печали. Больше всего я хотела, чтобы Буфф держала меня на руках, прижимала к себе и обнимала, как раньше, ведь она любила меня.
Потом, к своему ужасу, вдруг я ее разлюбила. Мне хотелось кусать, царапать когтями, бить ее за то, что она бросила меня. Так я научилась ненавидеть, Петер, а это хуже, чем болезнь, голод, жажда или боль. Ненависть вытеснила всю любовь, которую я испытывала к Буфф. У меня не было никакой надежды выбраться из этой комнаты, но я поклялась, что, если я это сделаю, больше никогда не буду доверять людям, любить их и жить с ними.
И вот однажды утром, когда я уже почти умирала, пришло облегчение. Я услышала чьи-то шаги у передней двери. Я знала, что это не их шаги, но еще надеялась, что это моя ошибка, что они пришли, и я была готова встретить их, мурлыкать и даже забраться к Буфф на плечи, чтобы показать, что я ее простила. Да, я бы положила лапы ей на голову и всё целовала да целовала бы ее, если бы только она не забыла меня и вернулась".
Петер сказал: "Я хочу, чтобы это была она, Дженни".
"Конечно, ее там не было", - продолжала Дженни. - "Это были две женщины, которые пришли посмотреть дом. Одна из них сочувственно вздохнула и подняла меня. Но я была слаба от голода, чуть не сошла с ума от волнения и не понимала, что делаю. Я начала кусать ее. Она выпустила меня, и я так испугалась, что нашла в себе силы выбежать за дверь, а потом вниз по лестнице. Точнее говоря, я не бежала вниз, а падала и не останавливалась, пока не добралась до передней двери, а оттуда на улицу. С этого всё и началось".
"Что началось?" - спросил Петер.
"Независимость от людей, больше никогда не просить помощи, плеваться и реветь, когда ты протягиваешь руку, чтобы погладить или поднять меня, и больше никогда не заходить в дом, чтобы жить с ними".
Петер хотел показать ей, как жалко, что всё это обернулось плохо, но он не мог придумать, что сказать, так как, если бы эта семья действительно бессердечно покинула ее, он бы почувствовал стыд за то, что они тоже люди. Вместо этого он встал, подошел к ней и несколько раз облизал ее щеки.
Дженни наградила его привлекательной улыбкой и замурлыкала.
"Когда-то всё было хорошо", - сказала она, - "а теперь я действительно люблю жизнь бродяги. Это грубо, иногда нелегко, но, по крайней мере, никто меня больше не обижает. Только внутри, куда ты не можешь добраться, никогда не заживет. Не так уж много открыто для кошек, как я увидела и поняла в последние два года. А это место я нашла несколько месяцев назад. Оно удивительное, так как люди редко сюда ходят. Пошли, я тебе покажу свой секретный ход".
Они покинули дикие шотландские горы, прошли мимо пирамид и сфинкса, вокруг плоской крыши нью-йоркского небоскреба, ходили туда-сюда около гостиной в Мейфере и крепости на Рейне, а потом вернулись по своим следам в длинные темные заплесневелые коридоры.
Но перед тем, как они свернули за угол, чтобы войти в ту часть склада, где был дом Дженни, она остановилась, тихо заворчала, и Петер увидел, что ее хвост раздулся вдвое. Он остановился сзади, услышал голоса, шаги, царапанье, удары и уже собирался бежать за угол, чтобы посмотреть, что это такое, Дженни прошептала: "Спускайся, Петер! Если они увидят нас, мы здесь свои. Это наш дом! Они переезжают. Кажется, будто наш друг Наполеон пришел за своей кроватью".
Петер почувствовал, что может смутить ее, если скажет, что Наполеон уже сто лет, как умер, но это всё равно не имело большого значения, тем более что кровати там не было, да и всё остальное из ящика увезли, не то на продажу, не то на выставку.
"Жалко", - сказала Дженни. - "Это был хороший дом. Мне он очень понравился, особенно кровать нашего друга. Ну, ладно, ты можешь еще где-нибудь поискать".
"Есть дюжины ящиков, мимо которых мы прошли, может, там нам будет удобно?" - спросил Петер.


Название: Re: Бездомная кошка
Отправлено: Сапфо от 03 Июня 2021, 21:40:42
"Это не пойдет. Не надо здесь", - сказала Дженни решительно. - "Если появились люди, и ты это видел, самое умное будет уйти. Когда перевозчики мебели вынесут эти вещи на свет, они увидят, что мы здесь жили. Твоя и моя шерсть, мыши. Тогда будет шум, погоня, ловля, охота за нами отовсюду, включенный свет, кучи пыли, люди, тыкающие куда придется своими факелами и палками. Нет, поверь мне, Петер, я это знаю. Когда они кончат это дело, мы используем мой запасной выход. А дневного света вполне достаточно, чтобы найти новое место, где остаться на ночь. Держись подальше от посторонних взглядов, пока я тебе не скажу".
Петер сделал всё, что она просила, так как он хорошо понял, что Дженни более опытная, и должна знать, о чем она говорит.
А потом, из-за всей этой пыли вокруг, умывания, разговора и невозможности ничего пить после беготни по Лондону, Петер вдруг почувствовал ужасную жажду, и ему показалось, что он может пропАсть, если в его горле не окажется ничего холодного и мокрого.

Часть 7 - Останавливайся на пороге

"Я ужасно хочу пить, Дженни", - прошептал Петер.
Они крались вокруг изгиба коридора склада, ожидая лучших времен, когда люди окончат работу, вынося мебель из ящика.
Дженни сплющилась и выглянула из-за угла. "Скоро", - сказала она. - "Еще всего лишь несколько штук осталось".
"Как я хочу большую чашку холодного молока", - сказал Петер.
Дженни повернула голову и посмотрела на него. "Ты хочешь сказать - тарелку молока. Вряд ли ты сможешь пить из чашки. А что насчет молока - ты знаешь, как давно я его не видела и не пробовала? В нашей жизни, отрезанной от людей, никакого молока нет и быть не может. Если ты хочешь пить, ищи дождевую воду, или какую-нибудь влагу в канавах и помойных ведрах, или можешь спуститься по каменной лестнице к реке, когда ночью площадки пустые, если не обращать внимания, что эта вода невкусная и немного жирная".
Петер был совсем не доволен такой перспективой, и еще не привык, что он больше не мальчик с домом и семьей, а белый кот без дома и друзей, не считая еще одной тощей и костлявой бродяги.
Он так отчаянно хотел пить, а картина, нарисованная Дженни, была такая мрачная и неприятная, что он тут же залился слезами и крикнул: "Я привык к молоку! Няня каждый день любит давать мне его".
"Тише!" - предупредила Дженни. - "А то они нас услышат". Потом она добавила: "Никто сюда не приходит, чтобы дать тарелку молока бродягам. Окончательно привыкай, что его нет".
Но Петер так не думал и продолжал тихо плакать про себя, пока Дженни Боулдрен наблюдала за ним с растущим интересом и недоумением. Казалось, она пробовала собраться с мыслями о чем-то, что она, очевидно, не очень хотела делать. Но потом, когда оказалось, что она больше не может переносить его несчастье, прошептала ему: "Давай, пошли! Не волнуйся, я знаю место, где ты можешь получить тарелку молока. Мы пойдем туда".
Эта мысль заставила Петера прекратить плач и окончательно успокоиться. "Да?" - спросил он. - "И куда же это?"
"Один старый сторож живет в хижине ниже чайных пристаней", - сказала Дженни. - "Он одинокий, любит кошек и всегда дает хороший лакомый кусочек, особенно мне. Он всё хочет, чтобы я пришла и жила с ним целыми месяцами. Конечно, я даже не могу об этом и мечтать".
"Но", - ответил Петер, не желая отказываться от молока, а просто чтобы понять яснее, при каких условиях они его получат, - "это называется брать у людей, не так ли?"
"Так ведь брать, а не давать", - сказала Дженни с такой странной и печальной значительностью, какая находила на нее каждый раз, когда она обсуждала людей. - "Мы его получим, а потом уйдем".
"А будет честно?" - спросил Петер. Слова вырвались до того, как он это понял, так как хотел молока, но обижать Дженни тоже очень не хотел. Но дело в том, что он уже знал некоторые манеры поведения, или же интуитивно чувствовал их, и это казалось очень плохой оплатой за доброту. Очевидно, он чем-то расстроил Дженни, так как она немного сжалась и, впервые наградив его пристальным взглядом с тех пор, как они встретились, сказала: "Ты не сможешь получить его в любом случае, Петер. Если хочешь жить, как я, то не вижу, где в этот момент у тебя может быть достаточно большой выбор".
"Конечно!" - поторопился объяснить Петер. - "Дело в том, что я еще недостаточно знакОм с тем, что кошки чувствуют иначе, чем люди. Я буду делать всё, что ты скажешь, и хочу научиться".
Судя по ее выражению лица, Дженни казалась не очень довольна этой речью, но до того, как она смогла высказаться, послышался громкий крик перевозчиков мебели: "Там очень много", - а другой голос ответил: "Да, именно так". Дженни выглянула из-за угла и сказала: "Уже закончили. Мы будем ждать несколько минут, чтобы проверить, не вернулись ли они, а потом пойдем".
Когда они убедились, что проход опять совсем свободный, пустились в путь, Дженни впереди, мимо пустого ящика, вниз по коридору, в сторону, куда пошли и люди, но перед тем, как они ушли очень далеко, Дженни свернула в другой проход, пока не подошла к ящику недалеко от внешней стены, наполненному ужасной современной новой мебелью с хромированной кожей и пережиренным плисом. Она повела Петера назад, где в плинтусе была огромная дыра. Изнутри она выглядела темной и неприятной.
"Не бойся", - сказала Дженни. - "Просто иди за мной. Мы повернем туда-сюда, и скоро будет светлее".
Она проскользнула внутрь, а Петер за ней. Там было темно до черноты. Петер понял, что может нащупать усами, а не только увидеть, где Дженни, и без всякого труда следовал за ней, особенно после того, как стало светлее, и можно было увидеть, что они находятся в тоннеле, через который проходит большая железная труба диаметром в фут (примерно 30 сантиметров) или больше. Тогда Петер увидел, откуда идет свет. В трубе была ржавая дырка, как раз в нескольких футах от выхода на улицу.
Очевидно, эта труба использовалась для всасывания воздуха или каким-то образом вентилировала склад, так как раньше на ее конце была решетка, но ее крепления давно уже заржавели и отвалились, так что теперь ничего не мешало им выйти наружу.
Петер был так доволен и взволнован перспективой снова выйти на свежий воздух, что поторопился, перегнал Дженни и выбежал бы на улицу, если бы ее предупреждающий крик не удержал его раньше, чем он выбрался из отверстия.
"Петер! Подожди!" - кричала она. - "Не делай этого! Кошки никогда не бросаются с места. Ты разве не знаешь, что надо останавливаться на пороге или задерживаться у окна? А впрочем, конечно, нет. Мой дорогой, это не значит, что я всегда буду говорить тебе, что делать, а что не делать, но это действительно важно. Как второй урок. Никогда не спеши с места, тем более на улицу".
Петер видел, что Дженни вернула свое добродушие и, очевидно, совсем забыла, что когда-то была огорчена им. Он хотел узнать о причинах ее предупреждения. Он сказал: "Я ничего не понимаю, Дженни. Ты хочешь сказать, что не надо останавливаться, когда входишь, а надо, когда выходишь?"
"Конечно. А как же иначе?" - ответила Дженни, спокойно усаживаясь возле выхода и не показывая ни малейшего желания выходить на улицу. - "Ты знаешь, что делается внутри, так как ты пришел оттуда. Ты не знаешь, что делается снаружи, так как ты не был там. Надо думать, что это обычный общий смысл для всех".
"Да, но разве снаружи на самом деле есть то, чего следует бояться?" - спросил Петер. - "Я имею в виду, если ты знаешь, где живешь, и улицу, и домА, которые не меняются".
"Хорошо", - сказала Дженни. - "Я не могу тебе сказать обо всем. Начнем с собак, людей, едущих машин, переменчивой погоды, состояния улицы - мокрая или сухая, чистая или грязная, что там валяется, что находится на стоянке у бордюра, проходит ли кто-нибудь, по какой части улицы и с какой скоростью.
Но боишься ты на самом деле не этого. Ты просто хочешь это знать. И ты должен знать, что, если у тебя есть достаточно ума, глаза, уши, нос и усы всё тебе расскажут. Ты остановишься, увидишь, услышишь и почувствуешь. Говорят же: тот свет переполнен котятами, которые выбежали из дверей, не остановившись, чтобы получить хотя бы немного нужной информации.
Поблизости может быть другой кот, склонный к озорству или желающий драться. Ты обязательно должен это узнать до того, как выйти, куда ты еще не приготовился идти. Потом тебе хочется узнать о погоде, и не только в данный момент, но и что будет позже, например, через час. Скажем, в грозу тебе вряд ли захочется быть слишком далеко от дома. Твои усы и кожа всё тебе расскажут.
А еще", - добавила Дженни, - "есть общий хороший принцип никуда не бросаться без обдумывания. Когда ты выходишь, есть очень мало мест, где через пять минут всё не будет иначе, и вряд ли у тебя будет хорошая возможность попасть туда. Подойди ко мне, сядь рядом, и мы всё рассмотрим".
Петер сделал то, что она просила - лег прямо у отверстия, поджав под себя лапы, почувствовал, что это вполне естественное положение, и вдруг обрадовался, что Дженни остановила его, и он не бросился в атаку на неизвестно что.
Время от времени появлялись ноги. Наблюдая за размерами их обуви, он понял, что в основном это тяжелые ботинки рабочих, определил их скорость и расстояние, на которое они приближались к стене склада. Среди колесного транспорта были как огромные тяжелые телеги с лошадьми, так и грузовики, которые гремели угрожающе громко, а огромные лошадиные копыта, покрытые косматой грубой щетиной, тоже представляли опасность. Далеко на расстоянии Петер услышал, что часы Биг Бен пробили четыре раза. Возможно, человека бы этот звук не достиг, но, пройдя всё расстояние от здания парламента до кошачьих ушей, помог определить время.
Потом, используя нос, он почувствовал разные запахи и решил понять, о чем они говорят. Это был сильный запах чая и еще какой-то странный, который он не мог определить, но не очень приятный. Он узнал галантерейные товары, механизмы, мускус, пряности, лошадей, горелый бензин, выхлопные газы, смолу, битум и угольный дым, который идет из паровозов.
Теперь Дженни встала и стояла на краю отверстия головой наружу, вытянув вперед усы, немного дрожа и делая небольшие морщинистые движения носом. Потом, через некоторое время, она очень спокойно повернулась к Петеру и сказала: "Всё чисто. Мы сейчас можем идти. Кошек поблизости нет. Прошла только собака, но это всего лишь грязная дворняжка, которая, возможно, боится собственной тени. Чайный корабль только что подошел к пристани. Это хорошо. Сторож не имеет никаких обязанностей, пока всё не разгрузят. Дождь уже кончился и в ближайшие сорок восемь часов не повторится. В район пристани недавно спустился товарный поезд. Это тоже хорошо. Ворота будут открыты, и мы можем прятаться под вагонами".
"Да, это хорошо!" - обрадовался Петер. - "Но я не знаю, как ты всё это можешь определить только по запаху. Ты думаешь, я тоже смогу?"
"Конечно, сможешь", - засмеялась Дженни, добавив мурлыканье. - "Всё дело в привычке смотреть на вещи так, как делают кошки. Ничего сложного в этом нет". С этими словами она пару-тройку раз самоуверенно облизнулась, так как на самом деле была немного тщеславной, ничто не доставляло ей такого удовольствия, как выглядеть умной в глазах Петера, и это было вполне по-кошачьи.
"Всё равно я ничего не понимаю", - начал Петер, давая ей подходящую тему, которую она тут же начала развивать.
"Это действительно очень просто", - объяснила она. - "Например, ты чувствуешь запах чая. Прошлый раз, когда я была снаружи, его не было. Это значит, что чайный корабль только что пришел, и люки уже открыли. Кошек нет, по крайней мере, никаких вражеских сигналов на мои антенны не поступает. Собаку ты тоже можешь понюхать. Если бы у нее было чувство собственного достоинства, заставляющее гоняться за кошками, она была бы чистой, а чистая собака пахнет иначе. Эта грязная, так что бояться ее нечего. Она будет ползти вниз по задним аллеям и радоваться, что ее оставили одну. Что же касается товарного поезда, который прошел - когда ты узнаешь окрестности, это и тебе будет легко. Запах дыма идет снизу, оттуда, где пристани, так что, конечно, он пошел туда. А то, что этот поезд товарный, ты узнаешь, когда почувствуешь запах всего, что находится в вагонах. Теперь ты понимаешь, как это легко?"
Петер еще раз сказал то, что нужно, ведь он уже знал, как обрадовать Дженни: "Я думаю, что ты очень умная". Ее мурлыканье почти заглушило звук проходящей телеги с лошадью. Потом она весело крикнула: "Пошли, Петер! Мы свободны!" - и двое наших друзей вышли на каменную улицу.


Название: Re: Бездомная кошка
Отправлено: Сапфо от 03 Июня 2021, 21:43:16
Часть 8 - Обман старого джентльмена

Влюбленная пара вышла на оживленную торговую улицу к пункту своего назначения не шагом, не скоком, не рысью и даже не бегом, а короткими быстрыми порциями типа точка-тире, и Петер опять узнал кое-что про образ жизни бездомных городских кошек, которые, не имея друзей, должны сами о себе заботиться.
Ведь Дженни объяснила, да и он сам мог хорошо видеть, что в этом городе, каменном, недружелюбном и полном всяких движущихся машин, бегающих людей, велосипедов, ручных тележек для товара, телег, грузовиков, вагонов, вряд ли обращающих внимание друг на друга, мало кто может быть ближе к земле, чем кошки, поэтому им нельзя просто так легкомысленно ходить и даже бегать.
"Никогда не покидай место убежища", - так объяснила ему Дженни, - "пока впереди не появится кто-нибудь, чтобы вывести тебя, куда ты собираешься идти, в каком-нибудь неприятном случае. А потом самое лучшее - сделать тире между двумя точками и не задерживаться там. Конечно, в собственных окрестностях ты знаешь все места, куда можно добраться без промедления, и позволяешь себе немного расслабиться. Но, проходя через чужую территорию, всегда ищи безопасную дорогу".
Так они и делали всё время, от точки до точки покрывали и покрывали маленькими короткими перебежками, что Петер считал волнительным и бодрящим, пока не добрались до ворот корабельного завода, где было так, как сказала Дженни. Большие железные ворота во дворы стояли широко открытыми, товарный поезд уже прошел, последние грузовые вагоны и тормозной вагон действительно еще не были внутри ворот, хотя поезд уже остановился, такой он был длинный. И тут им больше не нужно было радовать себя короткими перебежками, так как товарные и багажные вагоны, цистерны и холодильники были хорошим укрытием, и они могли бежать под ними в достаточной безопасности, рысью и быстрым шагом.
Хижина была далеко внизу, в самом конце пристаней, но на сухопутной стороне гаражей, и выглядела как маленький деревянный домик, состоящий из одной комнаты с дверью, ведущей в нее, двумя окнами, с каждой стороны одно, стекла в которых были разбиты и заложены тряпками, а кривая печная труба выходила на жестяную крышу вместо чердака.
Несмотря на мрачные окрестности посреди скрученных веревок и проводов, ржавых стальных рельсов и остатков дерева, эта обветренная и свисающая хижина выглядела весело и даже уютно, так как с каждой стороны двери на земле стояли два больших зеленых ящика с землей, а в этих ящиках росли ярко-красные герани. Из открытой двери, к которой подошли Петер и Дженни, доносился аппетитный запах вареной печенки.
"Он здесь, варит себе чай", - сказала Дженни. - "Первое, что мы сделаем, это подадим ему знак". И тут же она издала жалобное горестное "мяу".
Через некоторое время в дверях появился старик [возможный прототип - Элвис Пресли], одетый в лохмотья, с грязными неопрятными усами и кастрюлей в руках.
"Привет!" - сказал он. - "Это пестрая кошечка еще раз пришла с визитом к старому Биллу Граймсу. И теперь привела с собой друга. Кошечки, идите сюда!"
Петер увидел, что у него белоснежные волосы, которые он давно уже не стриг, чтобы свисали до плеч, и жесткие густые белые брови, которые окаймляли пару добрых голубых глаз, в которых Петер увидел одновременно милосердие и какую-то мягкую грусть. Его щеки, покрытые белой щетинистой бородкой, раскраснелись в жаркой хижине, как яблоки, а руки были грубые, узловатые и немного грязные.
Петер подумал: "Это очень странно. Да, он довольно старый, но в основном выглядит как маленький мальчик. Вряд ли он намного старше меня, по крайней мере, мне это кажется. Думаю, что стану таким же, когда вырасту".
Выражение лица сторожа было таким дружелюбным, что он отставил кастрюлю, наклонился и сказал: "Какой ты красивый, приятель! Подойди сюда, и я посмотрю на тебя", - а Петер немедленно захотел подойти к нему, даже несмотря на его грязную одежду и руки, но Дженни его предупредила:
"Нет, Петер! Дай мне взять это дело в свои руки. Если ты немедленно поддашься, молока не получишь", - с этими словами она еще раз жалобно замяукала, причем таким тоном, который показался Петеру полным ложного пафоса.
Но, очевидно, он задел нужную и чувствительную струну в сердце старого мистера Граймса, который тут же сказал: "Посмотрим, что вы двое будете делать с молоком. Не уходите, и я немедленно вам его принесу", - и он вернулся обратно в хижину.
"Ага!" - сказала Дженни с торжествующим видом. - "Вот так! Я услышала слово "молоко", а больше ничего не поняла".
"А я понял", - сказал Петер. - "Он сказал, чтобы мы не уходили, тогда он немедленно принесет нам".
Джении посмотрела на Петера, как будто не верила своим ушам: "Петер! Ты хочешь сказать, что понимаешь все его слова?"
"Конечно. Что тут понимать? Он говорит по-английски. Если бы он говорил по-французски или по-немецки, я бы ни слова не понял, поэтому отец говорит, что через год начнет учить меня французскому".
"А я не смогу", - сказала Дженни, села и подмигнула несколько раз. - "Над этим надо подумать. Я бы никогда не поверила. Так ты действительно маленький мальчик?"
"Я уже говорил, что да", - настоял Петер.
"Конечно, говорил", - согласилась Дженни, - "но я тебе не поверила. А это окончательно всё доказывает. Я имею в виду, что, если бы ты был настоящим котом, то вряд ли понял бы его язык".
Но то, что Дженни хотела сказать, тут же исчезло, так как мистер Граймс вернулся к двери с большой плоской миской в одной руке и бутылкой молока в другой.
"А вот и мы", - сказал он и позвал их. - "Заходите, кошечки. Это хорошее свежее молоко". Он щедро налил его в миску и поставил.
У Петера пересохло горло, так что он с трудом удержался, чтобы не прыгнуть туда, а наклонился, вытянул шею и тоже издал жалобное "мяу".
Дженни сказала: "Посмотрим, убедишь ли ты его дать нам это на улице. Я не хочу заходить, но ничего не поделаешь".
Они оба ходили взад-вперед около двери, подняв хвосты прямо в воздух, потягиваясь и крича. Но мистер Граймс сказал: "Заходите, кошечки, если вам этого хочется. Я как раз собираюсь пить чай".
Петер объяснил Дженни: "Он говорит, чтобы мы зашли, если нам этого хочется".
Она вздохнула и поддалась: "Хорошо, тогда пошли". Осторожно переступая через порог и пару раз фыркнув, она пошла вперед, а Петер последовал за ней.
Мистер Граймс сразу же закрыл за ними дверь и поставил миску молока на пол, а Петер с небольшим радостным мурлыканьем бросился туда, опустил голову и попробовал сосать. Через некоторое время он начал чихать, кашлять и давиться, так как молоко попало ему в нос, в глаза и даже в легкие.
"Ох, ах!" - закричал мистер Граймс, когда Петер отошел от миски. - "Это легко делается".
Дженни сказала: "Ах, мой дорогой!" - и старалась сдерживать смех. - "Я ничего не хотела говорить, но боялась, что может произойти нечто подобное. Бедный Петер, конечно, ты не можешь так пить молоко. Это лошади сосут, а мы должны лакать".
"Тьфу, ах, чих!" - Петер кашлял и чихал, чтобы убрать остатки молока из легких и носа, а потом, всё еще со слезами, текущими из глаз от напряжения, попросил: "Покажи мне, как это делается, Дженни! Я никогда не пробовал".
Дженни присела рядом с миской, подняла голову, а потом опустилась до уровня молока. Ее маленький розовый язык появлялся и исчезал с невероятной быстротой. Уровень молока в миске начал уменьшаться.
Мистер Граймс, конечно, не совсем понял, что происходит, и засмеялся: "Ха-ха-ха! Получаешь урок хороших манер от своей подруги, не так ли, белый? Как хорошо получается. А теперь твоя очередь".
Но, когда Петер попробовал пить молоко из миски, получилось не лучше. На этот раз всё пролилось на пол рядом с миской, и ни капли не попало в пересохший рот Петера. Он был почти в отчаянии, когда Дженни, которая внимательно следила и наблюдала за ним, сказала:
"Да! Я знаю, в чем дело! Ты должен опустить язык, когда лакаешь. Мы складываем его по кругу не вверх, а вниз".
"Но это не имеет никакого смысла", - возразил Петер. - "Если сложить вверх, получается ложка, но из нее всё уходит на пол. А если сложить вниз, тем более ничего там не удержится. Кроме того, я не уверен, что смогу сделать это или научиться. Наши языки так не работают".
"Ваши нет, а кошачьи да", - ответила Дженни, - "и, кем бы ты ни был раньше, теперь ты самый настоящий кот, так что попробуй. Опусти язык и посмотри, что получится".
Петер опять принялся за дело и подумал, что опускать язык трудно, но, к большому удивлению, язык почти сразу же согнулся вниз, как будто он всю жизнь только и делал, что пил молоко таким образом, и холодные сладкие капли потекли в его рот и горло. Он пил и пил, как будто знал, что этого ему будет недостаточно, а потом, посреди питья, вдруг вспомнил, как Дженни говорила, что кошки не жадные, и всегда должны делиться с другими, немного почувствовал стыд, еще не утолив жажду до конца, вежливо отошел назад от миски и сказал Дженни: "Если ты хочешь еще, получай!"
Дженни наградила его привлекательной улыбкой, сказала: "Это очень мило с твоей стороны, Петер! Но мне всё равно", - а потом вернулась к миске и занялась ею, дав Петеру возможность оглянуться вокруг себя и посмотреть, где он находится.
В хижине была очень простая мебель - деревянная кровать, в дальнем углу которой лежало смятое одеяло, и несколько пустых полок для предметов первой необходимости. У стены находился некрашеный потертый стол, на котором стояли маленькое беспроводное радио и будильник с разбитым стеклом циферблата. Еще там был хрупкий деревянный стул с поломанными перекладинами на спинке. А в середине находилась пузатая толстая печь, которая была соединена со ржавой трубой, выходящей на крышу. Зубчатый чайник с кипящей водой пел на огне с одной стороны, а остальное пространство сверху мистер Граймс использовал, чтобы закончить варить кусок печенки, который он собирался есть вместе с чаем.
Петер заметил, что вся меблировка тут была бедная, потертая, изношенная, но комната выглядела весело и радостно, как дворец, поскольку везде, где было место на карнизе, полке или другой ровной поверхности, стоял горшок, в котором росли цветы - разнообразные герани всевозможных видов, от чистого белоснежного до блестящего темно-малинового, одни бело-розовые, как цвет яблони, другие разных оттенков розового, оранжевые, как лососина, красно-коричневые и других разновидностей красного, от кирпича до крови и заката. Их аромат наполнял хижину и даже был сильнее, чем запах вареной печенки.
Дождавшись, пока Дженни допьет свою часть молока, Петер подумал про мистера Граймса, кто он, какой образ жизни ведет, как получилось, что он вынужден работать сторожем, постоянно жить в маленькой старой хижине, и где его семья. Эта игра понравилась Петеру, так как он хотел узнать всё о людях, рассматривая их, но про мистера Граймса он ничего не мог придумать, кроме того, что он старый, одинокий, и у него, кажется, вообще никого нет, так как на стенах не было ни одной фотографии.
Петер также вспомнил, как Дженни говорила, что мистер Граймс предложил ей свой дом и хотел убедить ее, чтобы пришла и жила с ним целыми месяцами, и вдруг, по неизвестным причинам, у него на сердце стало тяжело и очень грустно. Он начал страстно мыть нижнюю часть спины, чтобы проверить, будет ли после этого лучше себя чувствовать, как сказала Дженни. И действительно ему стало лучше, но не совсем.
"Умываешься, да?" - сказал мистер Граймс дружелюбным голосом. - "А может, тебе немного подождать с этим?" Он подошел к полке, взял хлеб, разрезал на несколько кусков, налил чай и переложил печенку из кастрюли в одну из поломанных тарелок. - "Не часто я пью чай в компании. Могу поделиться с вами печенкой, приятели. Делиться и еще раз делиться - вот мой девиз". С этими словами он взял нож, разделил кусок печенки пополам и начал резать одну из половин на куски.
"Он собирается дать нам печенку", - объяснил Петер Дженни с явным волнением. Раньше, когда он жил дома, и няня заставляла его есть печенку, уверенная, что он получит достаточно витаминов, он не особенно это любил, но теперь запах, вид и особенно готовка вызвали у него сильную дрожь от ожидания удовольствия.
Дженни изобразила очень довольную улыбку на лице и тоже ходила взад-вперед около стола, где происходила резка, как будто говорила: "Посмотри сюда, я же сказала тебе, что всё будет хорошо".
Наконец, когда порции были готовы, мистер Граймс разделил их на две равные кучи с каждой стороны тарелки и поставил это блюдо на пол. Петер и Дженни сразу же удобно уселись с двух сторон и начали есть без всяких дальнейших церемоний.
В свою очередь, мистер Граймс налил себе чай, намазал кусок хлеба маслом, сел за стол и с помощью ножа и вилки начал есть свою часть печенки, сопровождая смакование непрерывной веселой болтовней, обращенной частично к себе, а частично к обоим посетителям.
Накалывая кусок печенки, чтобы положить себе в рот, он сказал: "Это не так уж много, но, что имею, на то вас и приглашаю. Не часто нам удается видеть такое свежее мясо, как это, и я клянусь, что вы думаете, как я его получил". Он кивнул головой и добавил: "Да, вам нужно знать, что у старого Билла Граймса до сих пор есть пара друзей.
Мясник мистер Тьюкс говорит мне: "Вот вам, мистер Граймс, хороший свежий кусок английской бараньей печенки, это я специально для вас отложил. Вы же сами говорите, что не так уж много мяса можете купить на свою продовольственную книжку".
А я говорю: "Да, именно так, и мне бы когда-нибудь хотелось сделать для вас что-нибудь хорошее".
А он говорит: "Если вы про это вспомнили, мистер Граймс, то у меня кое-что есть. Мой племянник очень волнуется, как бы попасть на пристань и поговорить с начальником насчет работы, и я говорю ему: "Сторож мистер Граймс поможет тебе". Ну, что, мистер Граймс?"
А я говорю: "Услуга за услугу, то есть одно хорошее дело требует другого. Очень вам благодарен, мистер Тьюкс". Вот так мы все и сидим за печенкой и чаем, как сам король в Букингемском дворце.
Здесь жить спокойно и уютно, кошечки, целыми неделями никто не приходит беспокоить тебя, если нет вызова на перевозку груза или чистку корабля. Нет такого, чтобы мне иногда не было одиноко, но, когда нас трое, я считаю, что мы можем сказать друг другу очень много.
Мы втроем будем тут веселиться, как кузнечики или сверчки, если, конечно, вы любите цветы. Но я никогда не видел кошку, которая бы не любила цветы, они всегда обнюхивают их, так приятно и осторожно ступают своими ногами, чтобы их не испортить".
Тут он встал и подошел к полке, с которой взял банку с вареньем. Он поцарапал ее дно ножом, но это царапанье, как он ни старался, ничего не дало, ни капли варенья на ноже не оказалось, и это обозначало, что банка совсем пустая.
"Хорошо", - сказал мистер Граймс, как всегда, пребывая в хорошем настроении, - "всё приходит и уходит. Но не бойтесь, что за вами двоими не будут хорошо ухаживать. Старый Билл Граймс за всем этим проследит. По утрам в рационе будет каша с молоком. А иногда, если придет корабль из Аргентины, может быть и мясо. Побегайте по пристаням и складам со мной, и какие узлы, корзины, мешки, пакеты вы заметите! Даже не знаю, откуда они не могли бы прийти. Индия, Китай, южная Африка, Австралия, Нью-Йорк..."
Он оценивающе осмотрел маленькую комнату и продолжал: "Теперь я отодвину кровать в угол, а вам будет куча чего-нибудь мягкого, тогда никто из нас не будет мешать остальным приходить и уходить, то есть, кошечки, это будет на случай, если вы решите остаться тут на время. Конечно, места мало, но это для всех нас будет родной дом, и я вас приглашаю. Это касается и тебя, белый, так как ты ее друг".
Наслаждаясь вкусной и питательной печенкой, достаточно наполненный молоком, Петер почувствовал, что нет ничего более удобного и приятного, чем остаться у мистера Граймса, который будет за ним ухаживать. Он не обращал внимания на то, что тут всё грязное, бедное, сломанное и поношенное, можно даже сказать, что ему это понравилось, так как не было опасности что-нибудь испортить. Дома он всегда должен был быть осторожным с мебелью или другими старинными вещами.
"Что он говорит?" - спросила у него Дженни, окончив еду, сначала облизывая лапы, а потом вытирая ими усы, рот и лицо.
Петер рассказал ей общий смысл болтовни мистера Граймса, так как он хорошо всё запомнил, и особенно подчеркнул, что их приглашают остаться здесь, чтобы жить с ним в одном доме. Дженни надолго прекратила умываться и заметила: "Вот увидишь. Я так тебе и говорила. Мне не нравится, что он закрыл за нами дверь".
"Но ведь он милый и добрый", - возразил Петер.
"Сначала они все такие", - ответила Дженни. - "Поверь мне, Петер, уж я знаю. Ты должен мне доверять. Мы будем искать возможность. А когда она появится, делай всё, что я скажу. Пока же продолжай умываться, как будто мы вполне согласны тут жить".
Петер и не думал не слушаться Дженни, так как он многим был обязан ее мудрости, доброте и щедрости, в том числе и своей жизнью, поэтому тоже стал вытирать лицо и усы, а мистер Граймс весело сказал: "Мне нравится смотреть, кошечки, как вы хорошо устраиваетесь в домашнем уюте и приводите себя в порядок".
Он собрал посуду, положил ее в ведро и вышел на улицу. "Вода и все удобства сюда не проведены", - объяснил он им, - "но кран недалеко, так что без проблем. Мы можем заняться мытьем". Он тщательно закрыл за собой дверь и на некоторое время ушел, а потом вернулся с ведром, полным воды, которое поставил у печи. Но в этот раз защелка двери уже не была полностью закрыта. Петер не заметил этого, а Дженни заметила. Она осторожно подошла к нему и сказала: "Готовься".
Петер прошептал: "А к чему надо готовиться?" - и тут что-то произошло. Ветер с улицы отодвинул дверь, она открылась на целый фут (примерно 30 сантиметров).
"А теперь", - сказала Дженни, - "иди за мной!" И выскочила, как стрела в трещину, вытянув хвост прямой линией и прижав уши назад.
Петер был так испуган, что, прежде чем понял, что он делает, встал и последовал за ней, прямо у нее на хвосте, через дверь и дальше, бежал, как будто спасал свою дорогую жизнь.
За собой он услышал, как мистер Граймс зовет: "Сюда! Нет, нет! Не уходите, кошечки! Вернитесь! Следующий раз вы получите всю печенку. Пестрая! Белый! Идите ко мне!"
Петер с трудом бежал, чтобы не отставать от Дженни, но все-таки повернул голову и посмотрел через плечо. Мистер Граймс стоял у двери своей хижины с ящиками красных гераней с каждой стороны, беспомощно махая руками - он выглядел очень согнутым, старым и одиноким со своими белыми волосами, повисшими усами и сутулыми плечами.
"Сюда, кошечки!" - крикнул он еще раз. - "Не уходите от меня!"
Потом Дженни нырнула в огромную кучу стальных контейнеров, а Петер за ней, и мистер Граймс исчез из виду; вскоре после этого они продолжали бежать, переходя от контейнеров к кучам зеленых бревен, потом к слиткам меди и олова, и, наконец, в дикое множество нагроможденных стальных рельсов, где никто бы никогда никого не мог найти, если кто-то хотел спрятаться, и они бы также никого не услышали. Только после этого Дженни остановилась отдохнуть и сказала: "Хорошо работаешь, Петер!"
Но Петер каким-то образом почувствовал, что они, или, точнее, он работает совсем не хорошо.


Название: Re: Бездомная кошка
Отправлено: Сапфо от 03 Июня 2021, 21:46:38
Часть 9 - Безбилетные пассажиры

"Вот так шутка!" - смеялась Дженни. - "Я никогда не забуду выражение его лица. Он выглядел глупо, когда мы убежали. А ты не веселился?"
"Нет", - сказал Петер, - "мне не хотелось".
Они сидели на нижней ступеньке у Темзы, недалеко от лондонских пристаней, рядом со спиральной стеной, наблюдая, как три курносых буксира толкают, волочат и тянут длинный белый танкер "Эссо", чтобы он занял положение возле пирса. К его удивлению, хвост, о котором до сих пор он особенно не думал, несмотря на то, что у него никогда раньше не было такого придатка, и он всё никак не мог к нему привыкнуть, бился взад-вперед, извивался, сгибался, корчился, дергался и болтался, как что-то отдельное и живое, что совершенно ему не принадлежало.
Дженни заметила это тогда же, когда и он, возможно, из-за того, что она была немного потрясена его грубым тоном в ответ на ее вопрос, и сказала: "Ах, мой дорогой Петер, посмотри на свой хвост! Я боюсь, что ты сердишься на меня. Что я плохого сделала?"
"Ничего", - ответил Петер. - "По крайней мере, я думаю, что ты не хотела. Мне жаль своего хвоста, но, кажется, он ведет себя независимо от меня. Это из-за того, что я чувствую себя подлым".
"Отчего, Петер? Кроме того..."
"Кроме того", - повторил Петер, - "он дал нам половину своего рациона, а сам, возможно, остался голодным. Когда мы убежали, он выглядел не глупо и не смешно, а разочарованно, одиноко и печально".
"Но, Петер", - возразила Дженни, - "ты разве не видишь, что он хотел чего-то от нас. Поэтому и дал нам молоко да печенку. Он старался подкупить нас, чтобы мы пришли и жили с ним в этом грязном душном маленьком домике. А ты ведь не позволишь, чтобы тебя подкупили, не так ли?" - закончила она, почти доходя до самоуверенности.
"Это был не подкуп", - сказал Петер с негодованием. - "Он дал это нам, так как любит нас. Ты слышала, как он с нами разговаривал? И я думаю, что нехорошо с нашей стороны убегать от него, как только дверь немного открылась".
Странный блеск появился в глазах Дженни Боулдрен, ее уши прижались к голове, а хвост начал угрожающе дергаться. "А я думаю, что нехорошо с его стороны закрывать за нами дверь. Это могло выдать тебе всё, на что он способен, и больше ничего".
Петер упрямо ответил: "Может, он закрыл дверь из-за цветов. Он совсем не злой, и не желает нам ничего плохого, раз выращивает так много цветов".
Дженни тихо заревела: "Все люди злые, и я не хочу иметь с ними ничего общего. Я уже сказала тебе причину, когда мы впервые встретились. До сих пор чувствую то же самое".
"Тогда зачем же ты продолжаешь иметь дело со мной?" - спросил Петер. - "Я же человек".
"Нет!" - закричала Дженни. - "Ты обыкновенный белый кот, еще и невоспитанный, после всего, что я с тобой сделала. Ах, мой дорогой Петер, ты понимаешь, что мы впервые не соглашаемся? И всё из-за человека! Видишь, что происходит, когда они появляются в твоей жизни?"
Петер понял, что они с Дженни ссорятся, и почувствовал стыд, так как она сделала ему очень много хорошего, ухаживала за ним, когда он был слабый и больной, поэтому он сказал: "Дорогая моя Дженни Боулдрен, извини. Я не хотел на тебя сердиться. Ты такая добрая и благородная по отношению ко мне. И, если тебя огорчает, что мы думаем или говорим про людей вообще и про мистера Граймса в частности, больше не будем".
Глаза Дженни смягчились, а хвост успокоился. "Мой дорогой Петер", - сказала она, - "извини, что я прижала уши из-за тебя". Она отвернула голову и начала энергично умываться, а через некоторое время Петер решил присоединиться к ней.
После того, как они смыли с себя это смущение, вызванное взаимным проявлением эмоций, Петер заметил, что Дженни смотрит на него с любопытным выражением нежного белого лица, почти так же, как, например, если бы он был мальчиком, а не котом, при этом сказал, что он на самом деле кот, и проглотил мышь. Казалось, что у нее появился план, который придавал ей очень много удовольствия и волнения.
"Петер", - начала она, когда большой пароход с желто-зеленой трубой подошел к изгибу реки и издал громкий свист, - "ты очень умный и понимаешь всё, что говорят люди. А читать написанное ты умеешь?"
"Конечно", - ответил Петер. - "и с удовольствием думаю об этом. Я уже два года хожу в школу. Могу читать практически всё. В том смысле, что слово не должно быть слишком длинным и сложным".
"Да, Петер, покажи мне! Прочитай что-нибудь. Например, что написано на маленькой лодке, которая толкает?"
"Мод Ф. О. Рейли, Темза, буксировочная компания с ограниченной ответственностью, известковый завод", - прочитал Петер без колебаний.
"А на той, которую толкают?"
"Королева Эссо, нефтяная компания "Стандарт", Бейонна, штат Нью-Джерси".
"А на той, что проходит мимо по реке?"
"Рэндом, Амстердам. Но я не знаю, что это значит".
Дженни вздохнула, и взгляд, который она обратила на Петера, был явно влюбленный. "Ох", - сказала она, - "а ты точно не выдумал всё это в своей голове, не так ли?"
"Конечно, нет", - ответил Петер с удивлением. - "Ты просишь меня прочитать, вот я и читаю. А ты не веришь".
"Нет, я верю, Петер", - сказала Дженни дрожащим от волнения голосом. - "Только смелости у меня не хватало. А теперь я довольна. Понимаешь, что это значит?"
Петер попробовал, но для Дженни было очевидно из его подавленного выражения, что он не понял, и она объяснила: "Это значит, что мы свободны. Нет такого места, куда мы не можем попасть, и нет такого дела, которое мы не можем выполнить, если хотим".
Но Петер до сих пор так ничего и не понял.
Теперь солнце напоминало красный шар, спускающийся к западу от Лондона и делающий огненно-красный фон для леса мачт и труб кораблей с лондонскими пристанями сзади, черных башен и стен крепости Тауэр, возвышающейся над холмистой равниной на расстоянии. А когда оно совсем опустилось на небе, чтобы исчезнуть за шпилями и трубами города, поднялся прохладный ветер от реки, растрепав Петеру шерсть и напомнив, что они еще не нашли безопасное место, где можно остаться и переночевать.
Он начал спрашивать Дженни: "Скоро будет темно. Куда мы пойдем ночевать?" - но она его не слушала. У нее было сосредоточенное выражение лица и мечтательный взгляд глаз. А потом она ему сказала очень важным и значительным голосом:
"Петер, хочешь совершить небольшое путешествие со мной?"
Петер сразу же заинтересовался, или, точнее, увлекся, так как он любил бывать в разных местах и был счастлив, когда путешествовал.
"Путешествовать я люблю! А куда? И когда?"
"Теперь, сейчас, сегодня или когда угодно. Я имею в виду, что искать мы будем сегодня. Мне бы хотелось вернуться в Шотландию и посетить Глазго, город, где я родилась. У меня есть родственники в Баллоке, Гарелочеде, Балмахе. Да, Петер, это будет очень интересно".
Глаза Петера расширились от волнения, как у Дженни, когда он услышал названия мест, которые звучали такими далекими и очаровательными, ведь няня часто рассказывала ему про Глазго, и он закричал: "Но, Дженни, как мы это сможем? У нас ведь ни денег, ни билетов".
"В этом смысле просто", - ответила Дженни. - "Мы будем работать и поедем на север, в Глазго".
"Работать?" - повторил смущенный Петер. - "А что мы умеем делать?"
"Много чего", - сказала Дженни. - "Мы найдем корабль, идущий в Глазго, и будем работать корабельными кошками после того, как они узнают, что мы на борту. Это легко".
Теперь настала очередь Петера смотреть с удивлением и восхищением на свою подругу. "Дженни!" - сказал он. - "Ты имеешь в виду, что уже там была, то есть плавала в море?"
"Да, много раз", - ответила она, придавая себе такое беспечное равнодушие, что, казалось, она не понимает, когда Петер ею восхищается, - "но проблема в том, что я никогда не знала, куда ехать. Например, я очень хотела в Египет, чтобы посетить могилы своих предков, а вместо этого попала в Осло. Мне там очень надоело есть сушеную рыбу! А однажды я побывала в Новом Орлеане. Я думала, что это путешествие туда и обратно никогда не кончится. Двадцать восемь дней в море, такая скука... Но теперь я знаю, что ты можешь прочитать названия кораблей, и куда они идут".
Вдруг Петеру в голову пришла мысль. "Но, Дженни", - сказал он, - "быть на корабле, это значит с людьми, кроме того, ты говорила, что не хочешь к ним".
"Это ни при чем", - ответила Дженни. - "Тут совсем другое дело. Ты зарабатываешь себе на жизнь и, поверь мне, работаешь. А всё полученное ты зарабатываешь, уничтожая мышей и крыс, предсказывая погоду, находя утечку по неприятному запаху, принося счастье и многое другое, что тебя не просят. Это всё на чисто деловой основе. Матросы, помощники и капитаны выполняют свою работу, а свободного времени так мало, что оно драгоценно, и не позволяет им сентиментальничать с тобой. А у тебя своя работа, ты занят, и так без конца. Пища неплохая, а самое важное, постоянная - об этом нечего беспокоиться, ее вполне достаточно. Ты через день научишься ходить по палубе, несмотря на качку, и, если не считать явной монотонности, когда ты слишком долго не видишь сушу, жизнь хороша. Ну, что скажешь, мой друг?" Взгляд, который она бросила на него, одновременно был энергичный, просительный и вызывающий.
"Да, именно так!" - закричал Петер. - "Я хочу ехать".
"Браво, Петер!" - сказала Дженни, слегка напевая от удовольствия. - "Я знала, что ты согласишься. Мы сначала осмотрим задние пристани в этом бассейне. Твоя работа - прочитать все названия. А я уже выберу тот, на котором мы поедем".
Они немедленно перешли от спиральной стены к лондонским пристаням. Они проходили мимо каждого корабля, который стоял на якоре в старом или новом бассейне и почти бесконечном районе пристаней, а Петер рассматривал удивительно красивые названия портов, написанные золотыми буквами на корме, и читал их Дженни.
"Рамона, Лиссабон", - прочитал он.
"В Лиссабоне полно кошек моего типа", - ответила Дженни.
"Вильямар, Хельсинки".
"Хватит сушеной рыбы", - заметила Дженни немного кисло.
"Исида, Александрия".
Дженни размечталась и даже как будто начала колебаться, будучи уже на грани, чтобы передумать, но через некоторое время сказала: "Может, когда-нибудь, но не теперь. Скорее всего, когда вернемся. Александрия, Каир, потом вверх по Нилу. Я хочу поехать в египетский город Бубастис. Там мы действительно были бы святыми".
Они изучали корабль за кораблем, чьи порты были разбросаны по земному шару - от Суэца до Калькутты, от Сингапура до Кельна, от Бангора в штате Мэн до Ямайки в Вест-Индии и Тампико в Мексике. А потом, в самом конце большого бассейна, почти у входа на пристани святой Екатерины, они случайно наткнулись на маленький корабль, низко стоящий на якоре в неспокойной воде у стенки причала, и буквы были не золотые, а белые, но такие грязные от дыма и сажи, что Петер с трудом их разобрал и вынужден был второй раз щуриться в темноте, но, когда он прочитал, его сердце прыгало от волнения.
"Дженни! Там сказано: Графиня Гринок, Глазго!"
"Замечательно!" - воскликнула Дженни немного грубо. - "Это наш корабль. Там будет и твой новый дом на следующие несколько недель, Петер".
Энтузиазм Петера быстро успокоился, когда он осмотрел эту "Графиню", так как она была далеко не красивой. Корпус черный, в красных от ржавчины пятнах, короткий, толстый и противный, с обрубленным носом, на котором поднималась короткая мачта с огромной грузовой стрелой, занимающейся корзинами, упаковочными ящиками, огромными сетками и коробками, поднимая их с пристани и опуская в свое нутро.
Посреди корабля находился островной мост с рулевой рубкой наверху, разных оттенков коричневого, и это напомнило Петеру большой кусок шоколадного слоеного пирога. Другая мачта с работающей стрелой торчала сзади, а за вторым грузовым трюмом поднималась короткая жилая кабина, по сторонам прикреплены две спасательные шлюпки, а сверху длинная тонкая грязная дымовая труба, частично желтая, покрытая черным. Из этой трубы выходил густой дым, а запах битума и угля был такой грубый, резкий и острый, что Петер сильно чихнул несколько раз.
"Будь здоров", - сказала Дженни, а потом добавила с чувством: "Да, трудная работа быть чистыми на борту. Но, конечно, ты знаешь, что такое этот дым. Возможно, поднимают пары, чтобы плыть сегодня же. А мы как раз и пришли. Посмотри, как быстро они грузятся".
Дженни некоторое время изучала ситуацию, а потом заметила: "Мне кажется, что они берут смешанный груз. Это значит, что у нас будет много работы, особенно если там будут продукты питания. Да, Петер, ты готов на борт? Мы можем пойти туда, пока они заняты, и выбрать себе место, чтобы прятаться, пока они не закончат работу".
Петер с трудом выдерживал, его зубы стучали от волнения. Но все-таки он сказал Дженни: "А что, если, когда найдут нас, они будут сердитые и захотят выбросить за борт?" Ведь он читал, как трудно было безбилетным пассажирам, которых часто находили на борту корабля после плавания.
"Что?" - сказала Дженни немного презрительно. - "Матросы выбросят нас за борт? Ты забываешь, что мы кошки, а они суеверные. Давай! Мы не хотим рисковать, чтобы на нас наступили там, где они грузят. Где-то на корме должен быть и третий проход к офицерской каюте". Одного вида корабля было достаточно, чтобы речь Дженни стала мореходной. Она продолжала: "Если я что-нибудь знаю о дисциплине на борту, как это судно должно держать курс, там не должно быть никакой вахты. Наверно, команда в основном на берегу, делает последний бросок. Пошли, посмотрим".
Они доползли по темной части пирса до кормы "Графини Гринок", где на самом деле довольно маленький проход вел вверх от пристани к узкой носовой лестнице на нижней палубе. И, как предсказывала Дженни, ни одного дежурного матроса на вахте не было, а точнее, ни на одном конце вообще не было ни души.
"Лучше всего сейчас", - весело сказала Дженни, тщательно изучив обстановку. Она еще несколько раз осторожно обнюхала всё вокруг, а потом, без дальнейших затруднений, пустилась рысью вверх по трапу, и Петер последовал за ней.


Название: Re: Бездомная кошка
Отправлено: Сапфо от 03 Июня 2021, 21:48:52
Часть 10 - Цена двух билетов в Глазго

Пребывание на борту уже принесло Дженни пользу в смысле опыта и знания кораблей. Она снова требовала принцип точек и тире, так как особенно беспокоилась, чтобы случайно не встретить людей раньше, чем корабль отчалит, и, в то время как сама она могла растаять или смешаться с тенями в углах и за вещами, ей пришлось поволноваться из-за подозрительной белоснежности Петера. Но ей помогли нос, инстинкты и воспоминания о других кораблях, на которых служила, и вскоре она повела Петера вниз по узкой лестнице между палубами, которая шла в маленький салон-столовую, а оттуда в галерею.
Так как чай давно уже кончился, вся команда и офицеры на палубе были заняты грузом и подготовкой к отплытию, а Дженни рассчитывала, что эта часть корабля пустая. И она не ошиблась. Свет в галерее был выключен, а в камбузе не было никаких признаков кока или буфетчика. Двери тоже нигде не были закрыты, что дало Дженни возможность дальнейшего исследования, что это за судно, и она провела его из галереи через буфет в небольшую кладовую, где хранились основные запасы. В конце этой комнаты была дверь, и узкая железная лестница спускалась в другой проход, с одной стороны которого была холодильная комната, а с другой большой закрытый склад сухогруза, где хранились целые кучи корабельных запасов - мешки с мукОй, бобами и сушеным горохом, железные банки с фруктами и овощами, коробки с печеньем, чай, кофе и так далее.
Деревянная дверь туда тоже была широко открыта. Было уже темно, но электрическая лампа, горящая в нижней части прохода, давала достаточно света, к которому их острое зрение тут же привыкло, и они могли видеть дорогу между коробками, ящиками и прочей тарой не хуже, чем при дневном свете.
Так получилось, что в этой кладовой, хорошо скрытый за банками помидоров Петер увидел и пропустил свою первую мышь, показав, что в их планах может быть слабое место. Для него совсем не было ясно, да и Дженни забыла думать об этом и принять во внимание, что, несмотря на свой внешний вид, желание быть котом и изучение кошачьего поведения, Петер не имел ни малейшего понятия, как заниматься самым трудным и важным делом - ловить мышей.
И действительно, только по счастливой случайности, что в последний момент еще прибыл груз, "Графиня Гринок" не отплыла ни сегодня, ни завтра, так что они смогли частично восполнить этот недостаток, ведь из-за суеверий кот, проявивший себя неспособным ловить зловредных грызунов, на борту судна долго не задерживался.
Неловкое открытие было сделано, когда Дженни обратила его внимание на слабый царапающий и кусающий шум с другой стороны кладовой и прошептала: "Тише! Там мыши. Они где-то у коробки с печеньем. Посмотрим, как ты будешь их ловить".
Петер сосредоточился и посмотрел в темноту: мышь действительно была за углом, у самого края большой железной банки с надписью "Хантли и Пальмер, общество с ограниченной ответственностью, Рединг" - длинная жадная морда, грубые усы и черные, как бусинки, глаза.
Петер хотел похвастаться перед Дженни, что кот умеет делать, если дать возможность, но он даже не приготовился к прыжку, не подождал, чтобы проверить расстояние, препятствия и возможные пути бегства, открытые для мыши. Не имея никаких мыслей и планов на данный момент, он с ужасным прыжком бросился в воздух, широко расставив лапы и открыв рот, чтобы схватить.
Когда Петер приземлился, никакой мыши там уже не было.
И не только это, но его зубы стучали в пустом воздухе, под его лапами ничего не было, а кроме того, плохо вычислив расстояние, или, точнее, совсем его не вычислив, он неприятно стукнулся головой о железную коробку, и всё это заставило его почувствовать себя настоящим дураком.
Но мышь, которой удалось вырваться, через некоторое время тоже допустила неприятную ошибку, когда хотела спрятаться за железной банкой. Вместо этого, охваченная ужасом, она запищала и побежала в другую сторону, после чего, как полоска шерстяной молнии, Дженни бросилась в воздух, освободив и вытянув когти передних лап, нанося из стороны в сторону короткие острые сокрушительные удары, даже когда была в проходе. Потом она приземлилась и поймала мышь. Этими ударами Дженни стукнула ее сначала с одной стороны, потом с другой, подбросила оцепенелую и оглушенную в воздух, ударила еще пару раз, прежде чем уронить, сунула себе в рот - и всё это кончилось раньше, чем Петер пришел в себя, восстановил равновесие и избавился от смущения.
"Да, мой дорогой", - сказала Дженни, выплюнув мышь. - "Я не подумала про это. Конечно, ты не можешь знать, как надо делать. Но, боюсь, нам не миновать порки, если нас поймают раньше, чем ты научишься этому. А я не знаю, сколько у нас осталось времени. И все-таки..."
Наконец, Петер обрел дар речи и издал крик гнева и огорчения. "Это хорошо", - сказал он, - "но что я умею делать? Или придется учить всё подряд?"
"На самом деле это практика", - объяснила Дженни. - "Мы постоянно должны практиковаться. Кроме того, мне не нравится выражение "ноу-хау", то есть "я знаю, как это делается". Тут всё по-другому. Ищи хорошие и плохие способы. Хороший способ - это ловить их лапами, а не ртом, и, конечно, надо подготовиться. Смотри сюда, я тебе покажу всё, что хочу сказать".
Тут она согнулась в нескольких футах от мертвой мыши, а потом начала медленно раскачивать заднюю часть из стороны в сторону, постепенно увеличивая скорость и уменьшая расстояние раскачивания. "Попробуй начать с этого", - объяснила она. - "Мы так делаем не в шутку и не от нервов, а придаем себе движение. Гораздо труднее и менее точно прыгается из неподвижного положения, чем из подвижного. Попробуй это сделать, и ты поймешь, что так срываться с места проще, чем иначе".
Сначала раскачивание задней части Петера было неловким, но потом он начал искать ритм, и получилось примерно так: "Раз, на старт, два, внимание, три, марш", - как на соревнованиях, и даже лучше, ведь Дженни сказала, что на самом деле даже небольшое движение заставляет его срываться с места, как стрелу.
Потом нужно было научиться двигать лапами, чтобы, когда он летел по воздуху и приземлялся, они били во все стороны с невероятной быстротой, и это дело было гораздо труднее, чем казалось, так как он не мог использовать их для приземления, а должен был поднимать заднюю часть, одновременно бросаясь передней.
Вторую мышь он всего на волос не поймал из-за чрезмерного волнения, но Дженни похвалила его работу лапами и прыжок, критикуя только определение расстояния и поспешность. "Вряд ли ты потеряешь мышь, если будешь ждать немного больше", - объяснила она, - "так как у мышей ограниченный ум, и они делают то, что начали, пока их не беспокоят, а если их беспокоят, они будут просто сидеть и дрожать, так что у тебя на самом деле будет достаточно времени".
Но третью мышь Петер поймал и убил на счет раз, два, три. Дженни сказала, что вряд ли она сама сделала бы это лучше, и, когда Петер преподнес ей этот подарок, она вежливо приняла его и съела с явным удовольствием. Остальных они сохранили, так как Дженни сказала, что, когда придут и найдут их, это будут хорошие примеры, чтобы показать, как они работают.
Петер всё время был занят только тем, что практиковался да охотился, а Дженни посоветовала ему держать живую мышь в воздухе как можно больше, не издеваясь над ней, вырабатывать опыт и точность, и тренировать мышцы, чтобы быстро реагировать на малейшее движение.
Была вторая ночь перед отплытием, когда Петер проснулся от неприятного чувства. В кладовой был новый незнакомый запах, от которого ему сразу же стало плохо. Вдруг из дальнего угла он увидел блеск зловещих красных глаз. Перед тем, как пошевелиться, он почувствовал усами, что Дженни тоже проснулась и, впервые общаясь с ним таким образом, чтобы не было слышно ни звука, предупредила: "Это крыса. Дело серьезное, Петер, и опасное. Я не буду учить тебя или помогать в этом. Ты только наблюдай за мной и сам старайся учиться как можно лучше. А сейчас, что бы ни случилось, прежде всего не двигай мышцами, не шевелись и не издавай ни звука, даже если тебе этого хочется. Запомни это. Я ухожу".
Через тень и мрак Петер наблюдал за подкрадыванием, его сердце тяжело билось в груди, так как это дело сильно отличалось от веселой, почти легкомысленной охоты на мышей. Наступление и поза Дженни были полностью сосредоточены - прямая осанка, выразительность головы, сплющенной вперед, блеск глаз и медленное плавное, удивительно контролируемое движение тела. В ней были внимательность, осторожность и задумчивая серьезность, чего Петер никогда раньше не видел, его собственное горло пересохло, а кожа и усы нервно дергались. Но он изо всех сил старался держаться твердым, стойким и неподвижным, как она ему говорила, иначе любое его движение могло создать ей проблемы.
Злые красные глаза блестели, как горящие угли, и острый слух Петера мог различить неприятные вздыхающие звуки крысы и сухое царапанье пальцев по полу кладовой. Дженни шла, сплющившись как следует, потом ползла по доскам на животе. Через некоторое время она остановилась, стала длинной и твердой, ее глаза были заняты жертвой, всё измеряли да измеряли...
Потом мало-помалу она начала превращаться в маленький шарик из покрытых шерстью стальных мышц для прыжка. Ее целью была крыса. Она сделала всего два раскачивания, сначала в одну сторону, потом в другую, и взлетела в воздух, целясь прямо на крысу.
Но, хоть она была быстрой, как молния, грызун показался еще быстрее, так как его голова повернулась через плечо, резким злым движением обнажились белые зубы, и Петер хотел крикнуть своей подруге: "Посмотри сюда, Дженни!" - но тут же вспомнил ее предупреждение ни при каких обстоятельствах не издавать ни звука, и сдержался.
А потом он увидел то, что казалось ему похожим на чудо - Дженни бросилась в воздух, увидела быстрое движение крысы, еще быстрее избегая острых рвущих зубов, развернулась на пол-оборота, как это делают прыгуны в воду, которых Петер видел летом в бассейне Уэмбли, приземлилась на спину крысы и немедленно вонзила зубы в хребет чуть пониже головы.
Потом последовал ужасный стук, хлопанье, царапанье, визжание и укусы острых зубов, которыми крыса злобно щелкала, стараясь убежать, но всё это было впустую, так как Дженни боролась за свою дорогую жизнь и висела сверху, сжимая челюсти сильнее и сильнее, пока не послышался щелкающий звук, крыса повисла, хромая и парализованная, а через некоторое время всё кончилось.
Дженни ушла, немного дрожа от волнения, и сказала: "Фу! Какие грязные противные существа! Я ненавижу крыс еще больше, чем людей. Они отвратительны и опасны для здоровья, а если укусят, ты можешь заболеть или даже умереть, так как у них ядовитые зубы. Я всегда боюсь этого".
Петер сказал с явной искренностью: "Дженни, я знаю, что ты самая смелая и самая удивительная личность, в смысле кошка, какую я только видел. Никто бы не мог сделать то, что делаешь ты".
Но Дженни не гордилась собой и не хвасталась перед Петером, так как беспокоилась, что уговорила его на такие приключения. "Вот так, Петер", - сказала она. - "Мы не будем практиковаться и учиться на крысах так же, как на мышах, поскольку это очень опасно. Одна ошибка... но я не хочу, чтобы такое произошло. Я могу показать тебе поворот, ведь ты должен знать, как это делается, чтобы избежать их удара, а прыжок, расстояние, выбор времени и, самое главное, точного места для укуса в задней части шеи, чтобы добраться до хребта - это ты должен будешь делать на сто процентов, когда придет время, и всё тут. Если ты схватишь их выше, за голову, они вырвутся или даже стряхнут тебя. Некоторые экземпляры очень большие и весят не меньше, чем ты сам, поэтому, если ты схватишь их ниже, за спину, они повернут голову и укусят тебя".
"А как же мне тогда учиться?" - спросил Петер.
"На некоторое время дай мне работать с ними", - ответила она, - "и внимательно следи за мной каждый раз, когда я их убиваю. Так и научишься. А потом, когда придет время, ты будешь делать это сам, и, если первый раз сделаешь как следует, потом больше никогда не забудешь, иначе..." - Дженни не закончила фразу, а вместо этого, как всегда, занялась умыванием, и Петер почувствовал спиной небольшой прохладный ветерок.
Когда их, наконец, нашли через семь часов после отплытия, "Графиня Гринок" медленно и тяжело продвигалась вниз к широкому устью Темзы. Когда кок, странный, треугольной формы, черный ямаец по имени Милле, пришел в кладовую за банкой мясных консервов, в этом месте перевозки и транспортировки на мешке были разложены восемь мышей и три крысы. Там были три мыши Петера, он очень гордился ими и хотел, чтобы на них каким-нибудь образом было написано его имя, как будто автограф на книге: "Поймал Петер Браун, кладовая, "Графиня Гринок", апрель 1949".
Черный кок широко улыбнулся, усиливая треугольный эффект, так как его лицо и голова сверху были Уже, чем внизу, и сказал: "Клянусь, что это хорошо. А за рекламу надо платить. Я всё расскажу капитану", - и тут же пошел вверх, на мостик, взяв с собой результаты работы Дженни и Петера в качестве примеров. Это был такой корабль, где кок часто поднимался на мостик, если хотел поговорить с капитаном. Там он рассказал историю, что нашел двух безбилетных пассажиров, а потом добавил: "Но клянусь, что они уже заплатили за проезд. Посмотрите на это!" - и, развернув передник, показал ему результаты их работы.
Капитан, которого звали Сурли, был редкий экземпляр, толстый шотландец болезненного вида, он приказал Милле несомненным языком выбросить эту грязь за борт и вернуться в галерею. По крайней мере, это было начало его большого несчастья, так как он ненавидел море и всё, что с ним связано, а полностью доволен был только в порту, рядом с ним, или передвигаясь вверх-вниз по устью реки, где с обеих сторон множество земли.
Он придерживался этих странных взглядов до такой степени, что даже отказывался одеваться для роли корабельного капитана и вел все дела на "Графине Гринок" в пестром твидовом деловом костюме с золотой цепочкой для часов на большом пространстве живота и мягкой фетровой шляпе горчичного цвета с полями, загнутыми по кругу вверх, которая называлась "федора" или "трильби".
Тем не менее, когда Милле ушел, он объявил, что, поскольку на борту, кажется, появились кошки, и они собираются зарабатывать себе на проезд, им можно остаться, но одну из них надо будет переместить в переднюю часть палубы, так как люди жалуются, что там крысы.
Но Милле понадобилось много времени, пока он ходил на корме, рассказывал эту историю и показывал мешок каждому встречному, а в результате вернулся в кладовую с целой компанией, состоящей из первого помощника мистера Стрекана, второго помощника мистера Карлука, главного инженера мистера Макданкельда и боцмана мистера Ангуса.
Они устроили собрание, смысл которого Петер быстро пересказал Дженни ради ее пользы, и, прежде чем это понять, двое наших друзей впервые оказались разлученными - Дженни послали в переднюю часть, чтобы жить с командой, а Петера оставили, в основном по настоянию мистера Стрекана, в офицерском помещении.
Дженни успела сказать Петеру: "Не беспокойся. Мы найдем способ быть вместе. Работай как можно лучше. А если наткнешься на крысу, не надо колебаться или играть. Сразу убивай".
Потом боцман поднял ее за шиворот и унес в переднюю часть.


Название: Re: Бездомная кошка
Отправлено: Сапфо от 03 Июня 2021, 21:52:46
Часть 11 - "Графиня" и ее команда

Дома, когда Петер был еще мальчиком, няня часто рассказывала ему истории о маленьких пароходах, которые связывали Гринок и Гурок, два портовых города за пределами Глазго, где она жила, когда была маленькой девочкой. Но Петер решил, что никогда не могло быть такого необычного корабля с такой странной и плохо подобранной командой, как "Графиня Гринок" и ее пестрый отряд офицеров, матросов и палубных моряков, с которыми он познакомился, когда "Графиня" лениво теряла время на южных и западных берегах Англии, очевидно, бросая свой обрубленный проржавевший нос в порт при малейшей возможности, даже если казалось, что не было разумной причины для этого.
Казалось, что никто на борту, как выяснил Петер, не имел большого смысла. За исключением помощника инженера, не отделимого от старых гремящих механизмов, которым кое-как удавалось двигать "Графиню" медузьим шагом по волнующейся воде Английского канала, известного также как пролив Ламанш, у каждого-всякого как будто была своя особенность или хобби, которое интересовало его и занимало больше времени, чем служебные обязанности и дежурство, которые держали корабль на плаву и вели к месту назначения.
Начнем с того, что там был капитан мистер Сурли, и, когда в свободное время дня Петер и Дженни обычно встречались в грузовом трюме, как раз сзади островного моста, или устраивали свидание на корме, чтобы поболтать и обменяться замечаниями о своей работе, приключениях и людях, которых встречали, они согласились, что из всех, кого только видели и слышали, никогда не сталкивались с более странным, чем он.
Его ненависть к морю и всему, что связано с этим делом, как узнал Петер, слушая офицеров и членов команды, обсуждающих его, объяснялась тем, сказал главный инженер мистер Макданкельд, что капитан Сурли происходил из семьи мореплавателей. Но, когда пришла его очередь заниматься этой профессией, он ушел из дома в Глазго и поселился на ферме, так как больше всего на свете любил сельское хозяйство.
Радист мистер Ферли, которому мистер Макданкельд рассказал эту историю, говорил, что сельские мальчики часто убегали в море, но никогда в жизни, сколько себя помнил, не думал, что моряк может убежать на ферму. Петер также слышал, как мистер Макданкельд говорил, что отец капитана Сурли действительно очень рассердился, когда нашел его среди множества телят, цыплят да поросят, отвез домой, послал в море и заставил получить капитанское удостоверение. Умирая, отец повесил на шею сына свой последний якорь, завещая ему пакет акций на "Графиню Гринок". Шотландская бережливость, сообразительность и деловая хватка капитана Сурли не позволяли ему поручать ее другим, поэтому он, любя только землю, был обречен на жизнь в море.
Сохраняя "Графиню" для прибрежной торговли и заставляя ее заходить почти во все порты, которые были между Лондоном и Глазго, он старался, по возможности, избегать моря и в основном заниматься другими делами. На пути между портами он был молчаливый, мрачный, раздражительный, несчастный и оставался в своей кабине, где изучал тему сельского хозяйства. Он редко появлялся на мостике. Любая задержка, встречающаяся в море между портами - например, проблемы с мотором, туман или встречный ветер - заставляла его на некоторое время показывать голову из двери, чтобы выяснить причину этого, а потом, независимо от этой причины, возвращаться в свою кабину с большой вспышкой раздражения, проявляющейся в том, что он бил любую стеклянную, глиняную и фаянсовую посуду, которая в это время оказывалась у него под рукой.
Петер и Дженни вычислили, что капитан весил двадцать два стоуна (примерно 139 килограммов), то есть больше, чем триста фунтов (примерно 136 килограммов). У него были маленькие хитрые глаза, как у свиньи, и несколько подбородков, которые колыхались возле нетерпеливого рта, напоминая Петеру круги, которые появляются на воде, когда бросаешь в пруд камень. Но, что больше всего поразило их обоих - вместо оглушительного грохота, какой могла бы издавать эта огромная конструкция с грудной клеткой, похожей на пещеру, его голос, когда он говорил, был писклявый и воркующий, как у голубя, и, чем больше он сердился, а когда он был в море, то сердился практически на всё, тем больше пищал и ворковал, голос становился всё тише и мягче. Он никогда не появлялся на мостике или палубе без шляпы "трильби" горчичного цвета и в дождливую погоду носил не клеенчатый плащ с капюшоном, как остальная команда, а дубленый макинтош. Он только радовался и часто появлялся обедать на корме, когда "Графиня" где-нибудь поднималась по реке или бросала якорь в устье.
Совсем другим был первый помощник мистер Стрекан, высокий молодой человек с рыжими волосами, узкими голубыми глазами и низким лбом, который, как выяснила Дженни, был не очень выдающийся, но любил море и считал, что всё, происходящее там или рядом - это большие или маленькие приключения. Естественно, это могло довести его до конфликта с капитаном, и действительно, эти два человека не очень ладили между собой. Но, так, как, во всяком случае, на море капитан Сурли оставлял практически всю деятельность по руководству мистеру Стрекану, это не имело большого значения.
Скоро Петер узнал, что мистер Стрекан, кроме своей профессии, имел еще два больших интереса в жизни. Одно из увлечений было искусство фехтования, и он часто посещал собрания фехтовального клуба на берегу, когда был в Глазго или Лондоне, а другое увлечение - рассказывать не совсем вероятные истории с привкусом "ты мне веришь или нет" о чудесных вещах и приключениях, которые происходили в его жизни на море и в разных иностранных портах.
Когда слушатель выражал удивление или даже вежливое сомнение в том, что этот случай действительно произошел, мистер Стрекан предъявлял доказательство, например, показывая сгоревшую спичку, маленький камешек или кусок бумаги и говоря: "Этот кусок бумаги, который я показываю, был у меня в кармане в то время, когда со мной это произошло". Он всегда занимался коллекционированием странных кусков да клочьев, чтобы использовать их с такой целью, и всегда огорчался, когда кок Милле, в конце концов, подчиняясь приказам капитана Сурли, выбрасывал крыс и мышей, которых ловили Петер и Дженни, за борт, так как он чувствовал, что мертвые грызуны могли бы стать неопровержимым доказательством истории двух кошек, которые спрятались на борту корабля и ехали без билетов, а когда их нашли, стали таким образом зарабатывать себе на проезд.
Довольно очаровательным для Петера, который, будучи мальчиком, увлекался чтением рассказов и рассматриванием картинок с фехтованием, был мистер Стрекан с его фехтовальной практикой в путешествии. Для этого он атаковал чучело, которое сделал корабельный плотник мистер Фокс, и которое он ставил у кормового грузового люка, ударяя его шпагой.
Это чучело было известно всем без исключения на борту "Графини Гринок" как "старина Сурли", ведь, хотел этого плотник или нет, оно получилось достаточно похожим на толстого капитана, как лицом, так и фигурой. У "старины Сурли", то есть у чучела была деревянная рука, покрытая полотном, с сильной пружиной на запястье, к которой была прикреплена шпага с тремя острыми, как иголки, маленькими стальными концами. Когда мистер Стрекан предварительно ударял, чтобы атаковать, она раскачивалась, как будто старина Сурли энергично защищался.
Так что, когда он был свободен от дежурства, мистер Стрекан находился у покрытого полотном кормового люка, раздетый до пояса, со шпагой в руках, кричал на безмолвно стоЯщего перед ним "старину Сурли": "Ох! Ах! Ты этого хочешь, не так ли? Тогда вот тебе, получай!" - и прыгал туда-сюда, толкая концом шпаги полотняное тело чучела, а Петер и Дженни, которые в это время тоже были свободны от дежурства, сидели на небольшом расстоянии от него и увлеченно наблюдали, блестя глазами и качая головами, когда оно двигалось взад-вперед или из стороны в сторону, почти так же, как это делают партнеры в теннисном матче.
Однажды, в самом начале путешествия, когда мистер Стрекан сделал особенно интенсивную атаку и прыжок, он, очевидно, как-то ошибся, защищаясь от удара чучела, а лезвие вдруг поднялось, и острие "старины Сурли" коснулось его руки между запястьем и локтем, заметно ранив его. Вся команда и офицеры на "Графине" сразу же оставили все дела, которыми они занимались в это время, и пришли посмотреть, включая капитана Сурли, который оказал первую помощь и шестью стежками зашил мистеру Стрекану руку. Петеру показалось, что он делал это с явным удовольствием. Фактически, и Петер, и Дженни подумали, что, возможно, капитан был почти доволен тем, что произошло, и действовал так, будто именно он сам сделал это мистеру Стрекану, а не чучело, поскольку он промывал, смазывал и зашивал поврежденную руку, бормоча, что надеется проучить мистера Стрекана.
Но для помощника это была еще одна чудесная история, чтобы рассказать о том, что он, наверно, единственный фехтовальщик в мире, побежденный и раненный чучелом, более того, у него на руке было доказательство этого, которое могло остаться с ним навсегда.
Но настоящим другом Петера среди офицеров стал маленький второй помощник мистер Карлук, который выглядел, как безобидный горностай, и в свободное время писал рассказы про дикий запад, ковбоев и индейцев для ужасно дешевых периодических изданий, чтобы дополнить свой доход и приготовиться ко дню, когда он уйдет в отставку, покинет море и посвятит всё время литературе. Он никогда не видел индейцев, кроме как на картинках, не был западнее острова Силли к югу от Англии, но очень много читал о ковбоях, их дорогах и всегда ставил свои пьесы в каюте между вахтами, прежде чем записать их на бумаге.
Он любил кошек, и Петер мог проводить много приятных волнительных часов, сидя на столе, где мистер Карлук писал свои рассказы. Это было, как он потом рассказал Дженни, так же хорошо, как ходить в кино. Ведь этот маленький второй помощник часто откладывал ручку, вдруг драматически вставал на ноги, хлопал в ладоши, как будто верхом на лошади доставал из кожаных кобур пистолеты, а потом складывал большие и указательные пальцы в виде пары пистолетных курков и говорил напряженным голосом: "Ты там не двигайся, Люк Шорт, ты нехороший человек, воруешь лошадей, а не то я сделаю тебе вентиляцию двойным действием моих пистолетов сорок пятого калибра". Потом он быстро возвращался к столу и записывал всё, что сказал, а Петер считал это чудом. Или он обычно поднимал кухонный нож, изображал, как будто делает движения, чтобы снять скальп с воображаемого краснокожего, и даже повторял звук погони, когда появлялась конница, в оживленном ритме хлопая руками по ногам - топ-топ, топ-топ, топ-топ.
Так как территорией Дженни была передняя часть палубы, где при ночных вахтах она наводила страх и ужас среди огромных крыс, к удовольствию и развлечению членов команды, которые там жили, она лучше познакомилась с характерами людей из верхней передней части корабля и рассказывала Петеру истории, которые собирала у этих странных людей.
Она говорила ему, что один матрос раньше был отшельником и жил в пещере десять лет, пока однажды не передумал; другой работал на завивочной машине в салоне красоты в Эдинбурге, пока не произошла какая-то неприятность, машина испортилась, волосы клиента поджарились, стали жесткими и начали выпадать, после чего его уволили; а третий когда-то на выставках в Брайтоне показывал, что может довольно долго находиться под водой, задерживая дыхание.
Практикуясь в общении, Дженни снова начала понимать человеческую речь, и самая замечательная ее история была про боцмана мистера Ангуса, чем он занимался в свободное время, когда не был на вахте и не имел других обязанностей. Что думал о нем Петер?
Петер видел Ангуса, огромного шотландского горца с бакенбардами; руками, похожими на дубовые ветки; грубыми ладонями с красными костистыми суставами; большими и толстыми, как кровяная колбаса, пальцами. Когда Петер сказал Дженни, что не может себе представить, какое у него хобби, она ответила: "Вышивка". Он вышивал красивые цветы разноцветными нитками на льняной ткани, натянутой на деревянный обруч. Они были изысканные, поэтому она провела всё утро, наблюдая за ним, и такие живые, что ей хотелось их понюхать.
Один из новичков на борту был такой глупый, что начал смеяться над Ангусом и дразнить его, после чего Ангус повалил его на палубу одним ударом, и с тех пор насмешек больше не было. Когда парень встал, его облили несколькими ведрами воды и сказали, что глупо с его стороны высмеивать Ангуса, и не из-за того, что можно получить удар, а из-за того, что, как ему следовало бы знать, когда "Графиня Гринок" приезжает в Глазго, Ангус берёт все свои вышивки, продает их в определенном месте и за каждую получает по три фунта десять шиллингов.
Было заметно, что, несмотря на эту странную смесь людей, их интересов и хобби, вся команда "Графини Гринок" и офицеры, кроме капитана и первого помощника, хорошо уживались друг с другом и каким-то образом выполняли свои обязанности, чтобы успешно проводить ее из порта в порт вдоль берега, не сломать, не сесть на мель и не заблудиться. Дженни сказала, что из всех кораблей, на которых она путешествовала, никогда не видела такой глупой и неумелой кучи матросов, и, если почти каждый из них имеет еще одну профессию или другой интерес, начиная с капитана, то ни у кого не хватает времени и желания содержать "Графиню" в чистоте и аккуратности. Но, так как капитану Сурли было всё равно, выглядел ли его корабль, как хлев, всем остальным тоже, они жили в грязи, веселые и счастливые. Дженни считала, что это не очень приятно, а Петер, как мальчик, думал, что забавно жить в таком месте, которое невозможно выпачкать, так как оно уже и без того грязное, но сам он старался быть чистым, чтобы не обижать Дженни.
Но, если не учитывать этого, Дженни жаловалась мало, а Петер не жаловался вообще. Она хорошо знала, что такое привычная жизнь на борту. Все занимались работой или своими личными делами, которые интересовали их гораздо больше, ни у кого не было времени и желания проявлять нежность и сентиментальность к двум кошкам. Только мистер Карлук робко гладил Петера по голове, когда сидел за столом, а так они были полностью предоставлены самим себе.
Им не нужно было есть свои жертвы, так как дважды в день, утром и вечером, кок-ямаец Милле давал им миску вкусной еды - кашу с молоком из железной банки, рубленое мясо или кусок мороженого сустава, смешанный с овощами. Они охраняли его запасы от расхищения мышами и крысами, а он был благодарен и относился к ним с уважением, как и к другим членам команды, которые выполняли свою работу. По утрам, когда он приходил в галерею, чтобы включить свет, то звал Петера, который находился в нижней части лестницы: "Эй, белый! Сколько ты поймал прошлой ночью?"
Потом он приходил и смотрел вниз, где Петер аккуратно раскладывал пойманных ночью мышей на мешке под лестницей.
Он смеялся и звал: "Ха-ха! Ты хорошо работаешь, белый. Сегодня утром я дам тебе и твоей подруге хороший завтрак. Как тебе нравится кусок жареного бекона?"
Петер и Дженни дежурили только по ночам, ведь днем осторожные грызуны убирались с глаз долой, особенно после того, как очень быстро распространилась новость, что на борту не одна, а целых две кошки. После завтрака они всё утро спали, а днем встречались в грузовом трюме посреди корабля, или, когда море было спокойным, на кормовой палубе, где могли дышать свежим бодрящим воздухом, пока "Графиня Гринок", выпуская черный дым и пепел из трубы, покачивалась недалеко от изумрудно-зеленых пастбищ и черных скал английского побережья, так что можно было видеть пурпурную дымку огромных участков земли, заросших колокольчиками, а дальше на юге - скалы, покрытые желтыми первоцветами.
Но при этом они не пренебрегали своими уроками практики, и, когда "Графиня" задерживалась из-за ветра, дождя или тумана, они встречались в свободном месте второго грузового трюма, где Дженни продолжала свою любимую работу - учить Петера всем вещам, которые он должен знать, если хочет стать успешным и самостоятельным котом.


Название: Re: Бездомная кошка
Отправлено: Сапфо от 03 Июня 2021, 22:01:07
Часть 12 - За бортом

Используя гладкие стенки большого ящика в качестве тренировочной площадки, Петер изучал секреты двойного прыжка, или, точнее, после длительных часов испытаний под руководством Дженни вдруг это пришло само. Сначала он ползал, скользил и падал назад, когда пробовал подниматься по отвесным стенкам, но потом добился этого, молниеносно бросаясь задними ногами, которые теперь каким-то образом приклеивались к стенкам ящика и давали ему дополнительный толчок вверх, после чего он всегда мог это делать.
Дженни была очень довольна им, так как она объяснила, что эта особая хитрость - прыгать по пустой стене без трещин или неровностей, на которые можно опираться пальцами - характерна для кошек, и, кроме того, ее невозможно ни объяснить, ни показать, ни выучить полностью. Вот самое лучшее, что она смогла ему сказать: "Думай, что ты на пути вверх, Петер. Если ты знаешь, что сможешь это сделать, обязательно сделаешь".
Однажды, когда старая "Графиня" испытывала качку на морских волнах, это немного помогло Петеру и придало ему уверенности. В следующий раз он был убежден, что сможет это сделать, и действительно сделал.
Дженни была бесконечно терпеливой, обучая Петера контролировать свое тело в воздухе, так как она утверждала, что это самый важный минимум для кошек. С ее помощью он научился поворачиваться в воздухе, прыгая, так что, отрываясь от земли, он почти мог летать в разные стороны. Петеру понравилось это чувство силы и свободы, которое пришло, когда он вертелся в воздухе, как гимнаст или прыгун в воду, и он отрабатывал это больше всего. Кроме того, он должен был научиться падать с любой высоты и переворачиваться при падении, чтобы всегда можно было приземлиться на лапы, и вскоре с помощью Дженни он стал таким опытным, что мог упасть с ящика высотой не больше ярда (примерно 90 сантиметров) от земли и в один миг перевернуться, чтобы все четыре лапы коснулись палубы, причем без звука.
Но их свободное время не всё было посвящено трудной работе и практике. Были и спокойные часы, когда они вместе отдыхали на гребне люка, и Петер часто задавал Дженни вопросы, например, зачем она всегда предпочитала взбираться на высокие предметы и смотреть вниз, а она объяснила, что это инстинкты, которые сохранялись миллионы лет с тех пор, как, несомненно, все кошки были такого же размера и формы, что сейчас, и учились защищать себя, чтобы выжить. Избегая опасностей, которые прятались близко от земли, ползали, скользили и топали, они уходили жить высоко в скалистые пещеры или взбирались на ветки деревьев, откуда могли смотреть вниз и видеть всё, что приближалось к ним.
По той же причине, объяснила Дженни, кошки любят спать в коробках или ящиках стола, так как они чувствуют себя полностью окруженными со всех сторон высокими стенами, будто в пещерах, поэтому чувствуют себя расслабленно, уверенно и могут спать.
Или еще Петер мог спросить: "Дженни, зачем, когда ты довольна, счастлива и спокойна, твои когти странно работают туда-сюда? А однажды дома, в смысле, когда мы жили на том складе, я заметил, что ты двигаешь лапами вверх-вниз, как будто стелешь постель. Я так никогда не делаю, но, когда я доволен, мурлыкаю".
Дженни лежала на полотняном покрытии люка, когда Петер задал этот вопрос, она подняла голову и очень нежно посмотрела на него, прежде чем отвечать: "Я знаю, Петер. Это еще раз говорит мне, что, несмотря на свою форму и внешний вид, ты на самом деле человек и, возможно, всегда им будешь. Но я могу тебе это объяснить. Петер, скажи мне что-нибудь приятное".
Единственное, что Петер мог сказать, это: "Дженни, я хочу стать настоящим котом, чтобы быть во всем похожим на тебя". Приятная улыбка появилась у Дженни на лице. Ее горло дрожало от мурлыканья, белые лапы начали медленно работать, а когти двигались туда-сюда, как будто она месила тесто.
"Вот видишь!" - сказала она Петеру. - "Это от счастья. Всё началось давно, когда мы еще были котятами, и матери воспитывали нас. Сначала мы ничего не видели, а только чувствовали, так как мы родились слепыми и открыли глаза через несколько недель. Но мы чувствовали дорогу к ее груди и прятались в ее мягкую ароматную шерсть, чтобы найти молоко, а когда мы были там, нежно работали лапами вверх-вниз, чтобы пища, которой нам очень хотелось, могла течь свободнее. Когда это происходило, мы чувствовали ее у себя во рту и получали удовольствие: она утоляла нам голод и жажду, успокаивала страхи и желания, и, Петер, мы тогда были безопасны и надежны, спокойны и уверенны, довольны и счастливы. Мы никогда не забудем своих матерей. Они останутся с нами на всю жизнь. А потом, когда мы уже становимся взрослыми, и что-нибудь делает нас счастливыми, наши лапы и когти движутся туда-сюда таким же образом, напоминая о прежних временах нашего первого настоящего счастья. Вот и всё, что я могу тебе об этом рассказать".
Петер решил, что после такого повествования он должен некоторое время энергично умываться, потом он подошел туда, где лежала Дженни, и вымыл также ее лицо, несколько раз погладив ее мягкий подбородок и вдоль носа, что для нее значило гораздо больше, чем его слова. Она издала горлом тихий мягкий звук, а ее когти работали туда-сюда, растирая полотняное покрытие люка быстрее, чем обычно.
Кроме того, в течение длинных дней медленного путешествия, особенно когда они на два дня застряли в гавани Дартмута из-за густого, как гороховый суп, тумана, проводились драки, чтобы научить Петера защищаться, если он когда-нибудь окажется в трудном положении, а также кошачьи спортивные игры, которые Дженни так хорошо знала и помнила, что могла его научить, и они проводили целые часы, катаясь от смеха, ворча и фыркая, занятые игрой в войну, ожидая в засаде, чтобы удивить друг друга, играя в прятки и прыжки или бешено гоняясь друг за другом вверх и вниз по лестницам и проходам ниже палубы, странно звеня подушечками по железному полу старой "Графини", как маленькие галопирующие лошадки.
И тут снова Петер не только должен был выучить, что методы и строгие принципы руководили игрой, как и более серьезными столкновениями между кошками, но также ему нужно было на практике с Дженни отработать их, чтобы при повторении овладеть чувством ритма, которое было частью этих игр.
Так Дженни часто учила его: "Я делаю движение, чтобы атаковать тебя, например, прохожу возле твоего хвоста или делаю выпад к твоей ноге: подними лапу и готовься бить ею. Вот так. Это заставит меня дважды подумать, прежде чем войти. Нет, Петер, не отводи взгляд от меня, хоть я и остановилась. Будь готов, пока я напряжена. Но ты должен чувствовать, когда я передумала и немного расслабилась. Можешь опустить лапу, но продолжай наблюдать. Вот так! Я на время отвернулась, теперь можешь умываться. Тут всё и прекращается. Я не могу ничего делать, пока ты не кончишь, кроме как тоже умываться, тогда следующее движение за тобой, и это тебе на пользу".
Самое трудное для него было сохранять преимущество в положении глаз и тела, и приобретать опытом чувство, когда безопасно расслабиться и уйти отдыхать, как нарушить чужие планы умыванием, отвлекая и подбадривая противника, притворно отворачиваясь, а потом выбирая время для собственной атаки в ту долю секунды, когда чужой потерял равновесие и не подготовился к этому, но, несмотря ни на что, не нарушать принципы без согласия или какой-нибудь другой причины.
Ничего из этого Петер бы не сделал инстинктивно, как мальчик, и он должен был учиться у Дженни бесконечными повторениями, и часто удивлялся ее терпению, когда она всё долбила и долбила его: "Согнись, Петер. Потом быстро сядь и отвернись. Умойся. Оцени обстановку уголком глаза, пока умываешься. Я жду, чтобы прыгнуть на тебя, когда ты кончишь умываться. Потом развернись и приготовься. Вот я иду. Перекатись на спину. Держи меня передними лапами и бей задними. Сильнее, сильнее! Нет, оставайся там, Петер. Я возвращаюсь для второй попытки. Опусти подбородок, чтобы я не достала до твоего горла. Бей. А сейчас перекатись, сядь, приготовь лапу и угрожай ею. Если я тебе подмигну и отступлю, умывайся. А теперь притворись, что ты интересуешься чем-то воображаемым. Вот так. Если ты сделаешь это достаточно реальным, то заставишь меня смотреть на это, а когда я это сделаю, прыгай!"
Дженни вела счет этих драк, сколько ударов, сколько падений и перекатов, перерывов и умываний, побегов и засад, объем шерсти, которая будет вылетать клочьями, количество полученных ударов, обманы и уходы, выпады и погружения, с добавкой положения и длительности времени контроля в игре, плюс еще сотня каждый раз, когда ты маневрируешь в таком положении, чтобы схватить чужого зубами за горло.
Постепенно, сначала почти незаметно счет подтягивался к равенству, и вскоре Петер начал постоянно выигрывать у Дженни на тренировочной площадке, которую они устроили между корзинами и коробками в носовом трюме. А когда это дело уже было подтверждено, и Петер почти каждый раз побеждал, Дженни была самой гордой и счастливой: "Скоро", - говорила она с удовольствием, - "ты окончательно станешь котом".
Но все-таки, когда произошло несчастье, Петер совсем еще не был котом.
Началось всё с того, что Петер поймал свою первую крысу. "Графиня Гринок" бороздила Ирландское море между островом Мэн и побережьем Камберленда, так близко к берегу, что вдалеке ты можешь увидеть вершины Кембрийских гор, блестящие на солнце. Океан был ровный, спокойный и гладкий, как стекло, и единственным облаком в небе был черный дым, выходящий из "Графини", который из-за попутного ветра на поверхности она тащила за собой, держа его над головой, как неаккуратная уборщица, которая прячется от солнца под старым черным хлопчатобумажным зонтом. Они находились где-то между Ливерпулем и портом Карлайл на границе с Шотландией, и капитан Сурли очень торопился, чтобы добраться, пока не стемнело, поэтому "Графиня" работала на искусственной тяге, выпуская много дыма от битума и угля, и дрожа от вибрации торопливых моторов.
Петер устроил свидание с Дженни на кормовой части палубы в шесть рынд, то есть три часа дня, так как он быстро научился определять корабельное время по ударам рынды у наблюдательного пункта на мостике. На борту "Графини" это всегда было время типа "делай, что хочешь", так как капитан Сурли днем обычно спал у себя в кабине, мистер Карлук, оторванный от своего нового литературного произведения, которое он назвал "Бандит в золотом ущелье", дежурил на мостике, а все остальные занимались своими хобби, бездельничали у перил или спали из-за жаркого солнца. И только у первого помощника мистера Стрекана всё еще болела зашитая рука, а его чучело небрежно валялось в углу, так что в этот день рыжий помощник болтал с плотником мистером Фоксом, рассказывая историю о том, что произошло с ним в Гибралтаре на войне, а в качестве доказательства предъявил медную монету в одно пенни от 1890 с изображением королевы Виктории, которая была у него с собой, когда произошло это его приключение.
Дженни уже спала на весеннем солнце, сидя наверху кормовых перил. Она любила взбираться туда, так как с этой высоты ей можно было делать общий осмотр, а также показывать свое превосходство, ведь каждый всегда предсказывал, что когда-нибудь она будет сброшена или упадет оттуда в море. Но, конечно, никогда еще не было кошки, более самоуверенной и устойчивой, чем Дженни Боулдрен.
Петер быстро проснулся в без десяти три - теперь он мог просыпаться, когда хотел - и кое-как обработал себя языком. Потянулся и начал легкомысленно прогуливаться от нижней кладовой, где было его жилище, и одновременно он там работал, очищая его от вредителей. До сих пор это были только мыши, которых Петер очень ловко уничтожал.
Возможно, он почувствовал крысу раньше, чем увидел, но, хотя его чутье было по-кошачьи острым, ум до сих пор остался человеческим, и он думал, что должен рассказать Дженни про одного кочегара, котельного машиниста, который подавал топливо в печь, кроме того, он был поклонником Черчилля и вытатуировал на груди его портрет. Поэтому Петер был не очень внимательный. Увидев крысу, он явно оказался в недостаточно хорошем положении.
Это существо было размером с фокстерьера, и пряталось в углу небольшой ниши между сложенными в кучу деревянными ящиками и железными банками печеных бобов, из середины которой были убраны коробки. При дневном свете Петер не подкрадывался, и крыса увидела его, а он увидел крысу, послышался противный бешеный визг, и показались большие желтые зубы, про которые Петер знал, что они грязные, и любая царапина от них может отравить его, а помощи ждать неоткуда. И в первый раз он по-настоящему понял, что люди имеют в виду, когда говорят "дерется, как крыса в углу", или, точнее, собирался понять. Ведь, несмотря на то, что Дженни предупредила его, чтобы никогда не охотился на крыс, кроме как в открытом пространстве, он решил атаковать эту и проверить себя.
Он с удивлением обнаружил, что теперь, в минуту опасности, не думал ни об уроках, которые выучил, ни о том, что видел и слышал, ни, что говорила Дженни, но его ум оказался достаточно спокойным и ясным, и, как будто он почти всегда был готов и ждал, его план сам развернулся в голове. Несколько позже он выяснил, что это результат дисциплины, учения, терпения и практики, которую он прошел с помощью Дженни.
Его прыжок, как будто прицеленный прямо на врага, оказался довольно глупым, и крыса поднялась на задние ноги, чтобы встретить его с гордо поднятой головой, зловеще ударив его. Но не зря Петер учился на практике всем секретам длинного прыжка по гладкой стене с пола вверх. На долю секунды опередив крысу, его передние и задние ноги коснулись скользких стенок одного из ящиков в куче и тотчас же толкнули его вверх, в воздух, так что блестящие зубы грызуна, как отвратительные кривые кинжалы, свистели между его ногами, промахиваясь буквально на волос.
Дополнительный толчок вверх теперь дал Петеру скорость и энергию, чтобы развернуться не наполовину, а полностью, сделав круг, упасть на спину крысы и вонзить зубы в хребет, как раз за ушами.
В этот ужасный момент Петер подумал, что его могут ударить, так как крыса от волнения издавала тяжелые вздохи и отчаянно дергалась взад-вперед, а Петер всё ударялся да спотыкался о коробки, пока не почувствовал себя больным, усталым и совершенно не уверенным, сможет ли он еще выдержать. Но, если бы он отпустил, этот великан бы развернулся и разорвал его в клочья.
В отчаянии он сжал зубы изо всех сил и кусал раз, два, три, а на третий раз крыса вдруг стала твердой. Раскачивания и удары прекратились. Грызун стукнул пару раз задними ногами, а потом затих и больше не двигался. Петер разжал больные челюсти, быстро сел и начал умываться. Он был потрясен и, очевидно, нуждался в восстановлении равновесия.
Несмотря ни на что, ровно в шесть рынд он притопал в кормовую часть палубы, держа крысу во рту, или, точнее, волоча, так как крыса была большая, и он держал за середину, а голова и хвост свисали вниз до самой палубы. Кроме того, крыса была тяжелая, и он с трудом тащил. Но вынужден был сначала похвастаться перед Дженни и всеми остальными, кто мог оказаться рядом.
Мистер Фокс увидел его первым и издал крик: "Эй, смотрите сюда! Тут белый поймал противного слона".
Мистер Стрекан тоже закричал, так как Петер подошел слишком близко, касаясь крысой его ног, поэтому он подпрыгнул, будто его укусили. Эти крики заставили некоторых матросов прибежать наверх и посмотреть. Они также разбудили Дженни Боулдрен.
Она не собиралась крепко спать, но спокойное море и жаркий солнечный день усыпили ее сильнее, чем она думала, а теперь внезапные крики вселили в нее страх и вызвали дрожь в спине. А когда она открыла глаза, ее взгляд упал на Петера и крысу, и сначала в замешательстве она не была уверена, это крыса тащит Петера или наоборот, живые они или мертвые, а может, Петер еще до сих пор занят борьбой. Звук бегущих ног присоединился к ее замешательству, и она выскочила из неизвестности и неуверенности, думая о возможной опасности для Петера.
Но с такого ненадежного насеста, как корабельные перила, прыгать было некуда, и с ужасным криком, широко растопырив четыре лапы и перевернувшись в воздухе, она упала в море и была унесена течением белой пены от винта.
"Кошка за бортом!" - кричал один матрос и смеялся.
"Прощай, кошка", - сказал мистер Фокс. - "Она сама напросилась, забравшись так высоко".
Мистер Стрекан смотрел с открытым ртом.
Матрос, который был отшельником, сказал Петеру: "Твоя подруга далеко, белый. Вряд ли капитан Сурли развернет свой корабль, чтобы спасать маленькую кошечку".
Но Петера там уже не было. Осталась только полоска белой шерсти, где он уронил крысу, прыгнул на перила, потом с перил и бросился в море, вслед за Дженни.


Название: Re: Бездомная кошка
Отправлено: Сапфо от 03 Июня 2021, 22:05:03
Часть 13 - Мистер Стрекан предъявляет доказательство

Плюх! И Петер оказался в воде.
Она была мутная, кипела, шипела, наполнялась пеной, волнами, приливами и отливами от сильных ударов винта "Графини" как раз под поверхностью. Несмотря на всё это, она была довольно холодной.
Петер оказался пойманным в неодолимые тиски водоворота: он опускался, поднимался, переворачивался вверх ногами, с трудом всплывал на поверхность, чтобы наполнить легкие воздухом, и снова проваливался в зеленые глубины. Несмотря на то, что его грудь лопалась от недостатка воздуха, он боролся, чтобы удержаться на воде, работая четырьмя ногами, и, наконец, выбрался на поверхность достаточно далеко от корабля, чтобы больше не быть на поводу у сил, вызванных работающими механизмами. Водоворот исчез, душной белой пены уже не было, и он окончательно выплыл на поверхность холодного зеленого блестящего, как стекло, моря.
На расстоянии около пятидесяти или шестидесяти ярдов (примерно 45-55 метров) он увидел небольшой плавающий предмет и закричал: "Дженни! Не бойся. Держись. Я Петер, иду к тебе", - но при этом набрал полный рот неприятной на вкус соленой воды, после чего решил закрыть рот и сосредоточиться на том, как до нее добраться. После этого он услышал ее слабый ответный крик и, понимая, что без труда может держаться на воде, задрав подбородок, чтобы голова не погружалась, как можно быстрее поплыл к ней, работая четырьмя ногами.
Что произойдет, когда они встретятся, он не знал, или старался не думать, так как матрос, очевидно, был уверен, что вряд ли капитан Сурли развернет и остановит "Графиню", теряя драгоценное время для такой далеко не лучшей цели, как вытащить двух бродячих кошек, которые попали на борт без приглашения, из водяного плена. По крайней мере, что бы ни случилось, они постараются всегда быть вместе, он и добрая нежная маленькая кошечка, которая сначала спасла его, а потом полюбила. Они вместе уплывут на большую землю, которая на расстоянии выглядела такой зеленой и манящей, а если не доберутся до нее, всё равно будут поддерживать друг друга до конца и больше никогда не расстанутся.
Петер уменьшил расстояние до Дженни вдвое, но с ужасом заметил, что она почти не приближается. Маленькая голова с ушами, отодвинутыми назад, гладкая и мокрая, с трудом держалась на поверхности, и она плыла очень медленно. Потом он услышал ее голос, хоть и с трудом: "Петер, возвращайся! Тебе не нужно тут быть. Я больше не могу выдержать. Прощай, дорогой Петер".
При этом ее голова исчезла под водой. Потом она опять появилась, и Петер приблизился настолько, что мог увидеть отчаянный взгляд в ее глазах, прежде чем она опять исчезла. Он удвоил усилия, буквально вспенивая лапами воду и рассекая грудью море в виде стрелы или буквы Л с обеих сторон, чтобы с яростными усилиями быстрее добраться до нее, но теперь он больше не мог видеть, где она. Так бы он, возможно, и потерял ее, если бы тут же на поверхности не появился ее хвост, похожий на маяк, отмечающий нужное место. Через некоторое время, будучи скорее человеком, чем котом, он нырнул под воду, широко открыл глаза, осторожно взял в зубы Дженни за кожу на спине, пониже шеи, и снова быстро вытащил себя и ее обратно на поверхность.
Теперь, плывя медленнее, то есть просто двигая ногами, он мог держать свою и ее голову над водой, так как она была слабая и, возможно, без сознания, но он понял, что вряд ли они доберутся до большой земли, которая находилась в двух или трех милях (примерно 3-5 километров). Теперь главный вопрос был, достаточно ли будет у него сил, чтобы обоим продержаться как можно больше на поверхности моря. Ведь он знал, что был сильно напряжен, когда боролся с огромной крысой, а удары и спотыкания о стенки ящиков тоже искалечили его и отобрали много сил. Первый раз он начал серьезно сомневаться, смогут ли они спастись, пока не наступил предательский момент, когда он стал думать, что следовало бы делать дальше - легко сдаться и вместе с Дженни Боулдрен навсегда исчезнуть под волнами, или же плыть, продолжать бороться и этим подтвердить старинную пословицу, что надежда умирает последней.
До сих пор Петер даже не смотрел на "Графиню Гринок", так как изображение корабля уменьшилось с расстоянием, жестоко покинув их на произвол судьбы, и это было очень трудно перенести, но теперь, зная, что через несколько минут его собственные силы, учитывая дополнительную трудность держать Дженни, могут совсем иссякнуть, он начал плавать небольшими кругами и позволил себе бросить отчаянный взгляд, чтобы только посмотреть, далеко ли отплыл корабль с тех пор, как он прыгнул с палубы в море.
К его огромному удивлению и радости, он увидел, что корабль всё еще неподвижно стоит на якоре, и только черный столб дыма выходит прямо вверх из трубы не больше, чем в ста ярдах (примерно 90 метров). Повернутый бортом корпус поднимался, как стена, над поверхностью воды, при этом выглядел больше, чем "Королева Мария", которую он видел на картине, и вдвое милее. Но в десять раз красивее был вид спасательной шлюпки, в которой находились восемь матросов под командованием боцмана мистера Ангуса, а на носу возвышался мистер Стрекан, как раз на полпути между ржавыми бортами "Графини" и Петером с Дженни. Но гребля явно была не очень уверенная, так как спаренные весла поднимались и опускались не одновременно: спасательная шлюпка подозрительно раскачивалась на спокойном море, угрожая рано или поздно выбросить мистера Ангуса или мистера Стрекана за борт, и больше всего напоминала пьяного ежа, который пробовал, шатаясь, карабкаться по обледенелой стеклянной крыше. Несмотря ни на что, она заметно продвигалась вперед, убедительно показывая этим, что произошло чудо. "Графиня Гринок" развернулась, сделала круг, остановилась, спустила шлюпку, и теперь они были спасены.
Через некоторое время, подгоняемая криками мистера Ангуса и приказами мистера Стрекана на носу, шлюпка стала приближаться. Мистер Стрекан вооружился длинной палкой, к концу которой была прикреплена сетка. Наклонившись через борт, он бросил ее в воду рядом с Петером и Дженни, и с торжествующим криком: "Ага! Вот они!" - вытащил обоих из моря прямо на дно спасательной шлюпки, где Петер слабо двигался, чтобы освободить лапы из ячеек сетки, и как будто плакал от облегчения и благодарности, а Дженни Боулдрен лежала неподвижно.
"Все готовы!" - крикнул мистер Ангус. - "Работайте веслами! Гребите! Раз, два!"
Все матросы поднимали и опускали весла, когда им вздумается, но, несмотря на это, спасательная шлюпка кое-как развернулась, чуть не опрокинувшись в этом беспорядочном процессе, но тут же выровнялась и устремилась обратно к ожидающей ее "Графине Гринок".
На носу сидел мистер Стрекан, нежно глядя на Петера и слабую неподвижную Дженни, бормотал: "Это пример удивительного чуда природы. Они не смогут опровергнуть мое доказательство этого рассказа в ресторане "Корона и чертополох", Глазго", - и начал репетировать:
"Не желая смотреть, как его маленькая возлюбленная уплывает в жестокое море, молодой, смелый и красивый белый кот, преодолевая естественное отвращение к воде, совершил огромный летящий прыжок за борт и поплыл спасать свою настоящую любовь".
Плотник мистер Фокс с гребным веслом хихикнул и сказал: "Он хочет получить от старика, когда вернется. Подождите, пока старый мистер Сурли прекратит спать, встанет и выяснит, что мистер Стрекан остановил его корабль, потерял время, уголь, деньги и течение. Он хочет, чтобы вся посуда была разбита, не так ли?"
Матрос, который был отшельником, сказал: "Да, всё это будет, но было бы большое несчастье, если бы мы потеряли эту маленькую кошечку, так что я ставлю мистеру Стрекану высшую оценку за мотивы и стремление выполнить спасательную работу. Надо учитывать результаты, хоть я и боюсь, что маленькая уже не дышит".
Петер отчаянно боялся того же самого, ведь Дженни лежала мокрая и слабая, как тряпка для посуды, и практически ничего не шевелилось под ее худыми ребрами.
Также было очевидно, что мистер Фокс не ошибся, и их прием на "Графине Гринок" был не очень-то приятным. На лестнице, которая спускалась рядом с канатами, чтобы дать возможность команде вернуться на борт из спасательной шлюпки перед тем, как ее вытащат из воды по балкам, их ждал капитан Сурли, похожий на огромную раздутую грозовую тучу, которая содержала в себе столько грома и молнии, сколько могла унести, не выпуская. Пестрый твидовый костюм, из которого он давно уже вырос, был, тем не менее, застегнут на все пуговицы, фиолетовый шейный платок бойко торчал из-под узкой целлофановой ленты, которая окружала его горло, как ошейник у сенбернара, а горчичного цвета шляпа "трильби" возвышалась посередине его головы. Его и без того маленькие глаза были прищурены от гнева, а рот так сжался, что невозможно было вообразить ничего, что могло бы быть еще меньше. Все его подбородки дрожали.
Его настроение не улучшилось от мелкой возни, в которую команда превратила приближение шлюпки, почти ударяя "Графиню" и чуть не сломав весло в процессе, но с помощью множества криков мистера Ангуса это дело, наконец, было выполнено.
Петер почувствовал, что мистер Стрекан поднял его и держит в руке. В другой руке помощник нес бессознательную Дженни вниз головой. С нее небольшим ручьем лилась вода. Потом он поднялся по ступенькам лестницы на борт "Графини Гринок", чтобы встретить своего начальника.
Хотя и переполненный сдерживаемым гневом, капитан Сурли, тем не менее, сделал сильный вдох, чтобы начать говорить. По всем параметрам, звук сердитого голоса, изливаясь, должен был греметь, потрясая опоры трубы, разрушить грузовую стрелу и сделать такой выговор мистеру Стрекану, чтобы было слышно аж на вершинах Кембрийских гор, которые образовали дальний фон этой морской драмы.
Вместо этого послышался тонкий писклявый дискант, напоминающий свист тростника: "Да, мистер Стрекан! Давайте, развлекайте меня своей точной версией того, зачем вы приказали остановить мой корабль и заняться упражнениями по гребле на поверхности моря, когда мистер Макданкельд чуть не испортил котлы, стараясь плыть по течению".
Несчастный мистер Стрекан решил выбрать сказку, которую он планировал рассказать в своем любимом ресторане "Корона и чертополох", улица Стобкросс, Глазго, куда он собирался идти после прибытия. Познакомив капитана Сурли с происшествиями, которые заставили Дженни упасть за борт, он перешел к своей речи, которая начиналась так: "Не желая смотреть, как его маленькая возлюбленная уплывает в жестокое море...", - а заканчивалась так: "При этих обстоятельствах единственным выходом было дрейфовать, замедлить, остановиться и идти спасать их".
Капитан Сурли опять вдохнул сорок кубических ярдов (примерно 30 кубических метров) воздуха и проворковал: "Ну, зачем вы так, мистер Стрекан? Ради каких-то паршивых бродяг..."
Мистер Стрекан выпрямился. "Это доказательство одного из настоящих чудес природы. Кто бы мог подумать, что молодой кот забудет о безопасности и комфорте этого судна, чтобы присоединиться к подруге в безжалостном море? Но вот они вместе, и кто может опровергнуть это доказательство?"
"Доказательство! Доказательство!" - ворковал голубем капитан Сурли, хотя с таким количеством кислорода и покрасневшими чертами этот звук мог бы переломить "Графиню" пополам. - "Вот тебе доказательство, глупая твоя голова! Разве это доказательство, когда одна кошка умирающая, а другая еле живая? Ты, большой рыжий парень, показывай это на базарной площади хоть до самой осени, всё равно никто не даст ни гроша за эту твою лживую сказку..."
Петер почувствовал, что его сердце разорвется от горя, если, по словам капитана, Дженни действительно умрет. Находясь в руке у мистера Стрекана, он увидел озадаченное выражение лица помощника, старающегося понять выводы капитана.
"Но", - протестовал он, - "какое еще доказательство вам нужно, если я тот самый человек, который видел всё собственными глазами, вытащил обоих из воды, а это те самые кошки, о которых вы только что услышали".
"Мистер Стрекан! Мистер!" - сказал капитан Сурли с крайним негодованием, гневом и возмущением, отчего его голос совсем ослаб и превратился в дрожащее журчание. - "Ты должен выполнять мои приказы. Начиная с этого неприятного момента, уходи в свое жилище и прекращай всякую работу. Если по дороге кошка умрет, мы выбросим ее за борт, а потом, возможно, и вторая последует за ней. Как приедем в Глазго, отдай мне свои бумаги и разорви все дальнейшие связи с этим судном. Я тебя увольняю".
Услышав, что бедную Дженни собираются выбросить за борт, Петер выскочил из рук мистера Стрекана на палубу, готовясь драться и помешать ему, но, конечно, он не знал, что мистер Стрекан всё равно не собирался выполнять приказ капитана. В это время помощник был меньше расстроен тем, что его когда-нибудь уволят с работы, чем сомнением капитана в естественности и реальности удивительного доказательства этой сказки, которая произошла на самом деле, и в которой он играл главную роль.
Отдав приказ, капитан Сурли быстро развернулся, щелкнул каблуками и ушел в свою кабину, откуда потом послышался звук разбитой стеклянной, глиняной и фаянсовой посуды, который продолжался целых четыре минуты и три четверти, как точно измерил мистер Фокс с помощью фарфоровых часов на кожаном ремне, которые он носил в кармане брюк. Так как Милле еще не забрал посуду для обеда, а если уж на то пошло, и для завтрака тоже, его запасы в тот день были гораздо больше, чем обычно, да и сердился он намного сильнее, чем раньше.
Моторы "Графини Гринок" гремели, дрожали и колотились, винт стегал воду, столб грязно-черного дыма поднимался прямо в воздух, сплющивался и опять становился зонтом. Корабль еще раз устремил свой тупой нос на север и возобновил тяжелое продвижение к отдаленному месту назначения.
Мистер Стрекан, всё еще держа в руке Дженни, ушел назад, в свое жилище, а Петер бежал вслед за ним, готовясь прыгнуть ему на шею, укусить и парализовать, как крысу, при первых признаках того, что Дженни окажется за бортом. Но помощник, как видно, был сильно расстроен, и ему нужно было время, чтобы успокоиться и всё обдумать. Кроме того, он не собирался лишаться доказательства, независимо от того, что сказал капитан, а если его всё равно уволят, какая разница, сделает он это или нет?
Так вместе с Петером, который бежал вслед, он зашел в каюту, положил Дженни Боулдрен на ковер в углу и сел за стол, чтобы подумать. Но он был слишком охвачен мыслями о том, как это всё нечестно - и упрямство капитана Сурли, и то, что он может потерять работу. А поскольку он был молодой, и в это время подобные вещи воспринимаются очень серьезно, он положил голову на руки и предался печали из-за такого неприятного поворота, который приняли эти события.
Петер тоже оплакивал свою хорошую добрую дорогую подругу, и, когда он сел рядом с ней, вспоминая, какая она была веселая, оживленная, наполненная духом приключений и независимости, а теперь он видел, что она стала маленькой и тихой, его глаза наполнились слезами, такими же солеными, как морская вода, которая испортила ее шерсть.
И, чтобы отдать последние почести своей пропавшей подруге, Петер подумал, что ее нужно вымыть.
Он начал с головы и кончика носа, всё мыл да мыл, и в каждом прикосновении чувствовались любовь, печаль, страсть и начало ужасного одиночества, которое появляется, когда любовь уходит. Он уже скучал и нуждался в ней больше, чем раньше, хотел и мечтал, чтобы она оказалась живая.
От ее соленой шерсти у него заболел язык, непрерывные движения головы, добавленные к другим усилиям в этот день, принесли усталость и нетерпение, которых он почти не выдерживал, хотелось куда-нибудь уйти, закрыть глаза и спать как можно больше, но он нашел ритм умывания, что-то вроде постоянного движения, и продолжал мыть ее, чтобы снова привести в чувство.
Когда стало темно, в остальных каютах тяжелой и беспорядочной "Графини" включили свет, но мистер Стрекан так и остался сидеть за столом с опущенной головой и руками, не двигаясь, а Петер всё мыл да мыл.
Он массировал ей плечи, шею, худую костлявую грудь, в которой пока не прощупывалось сердце, ее мягкое белое лицо, глаза, уши, прикосновение за прикосновением, в гипнотизирующем ритме, который, как он чувствовал, нельзя прекращать, даже если очень хочется.
Он всё мыл да мыл. Больше никаких звуков в темной каюте не было, кроме ровного дыхания мистера Стрекана и трения языка Петера о шерсть Дженни.
А потом кто-то чихнул.
Петеру показалось, что его сердце может остановиться. Ведь он был уверен, что сам не чихал, а мистер Стрекан был слишком большой, чтобы сделать это.
Еще не осмеливаясь, но уже надеясь, Петер удвоил усилия, тер, скоблил, массировал, обрабатывал Дженни плечи и грудь, пока в ней не почувствовалось небольшое дрожание. Потом Дженни пару раз отчетливо чихнула и позвала слабым голосом: "Петер, ты здесь? Я живая или мертвая?"
С радостным криком, который звенел по каюте и заставил мистера Стрекана резко поднять голову, Петер позвал: "Дженни! Дорогая моя! Ты живая! Как я рад! Дженни, они все давно уже считают тебя мертвой, а я нет, так как знаю, что этого не может быть".
При этом шуме мистер Стрекан выскочил из-за стола и включил в каюте свет - там на ковре, куда он положил безжизненное тело, Дженни щурилась от света, постоянно чихала, очищая легкие от остатков морской воды, даже пробовала стоять, шатаясь на своих слабых ногах, и немного облизывать себя. А рядом большой белый кот всё мыл ее и старался ей помогать.
Издавая горлом странный шум, мистер Стрекан наклонился над Дженни, погладил ее и сказал: "Клянусь всем серебром шотландского банка, я бы никогда в это не поверил. Вот последнее и окончательное чудо, великий конец моей сказки. Посмотрим, поверят теперь они доказательству, которое у них перед глазами, или нет?" - и, взяв Дженни на руки, он выбежал из каюты, а Петер последовал за ним.
Вверх по проходу, вниз по лестнице, через кормовой грузовой люк и вверх по железной лестнице на мостик мистер Стрекан бежал с Дженни на своей широкой груди, а она спокойно лежала, еще слишком слабая, чтобы бороться с близким присутствием человека, и, когда он пришел туда, закричал: "Капитан Сурли, посмотрите сюда!" - как будто между ними ничего никогда не происходило.
А когда капитан вышел из кабины, готовясь еще раз дрожать от гнева, мистер Стрекан торжественно показал ему Дженни, которая потягивалась, издавала слегка протестующие звуки и всё наклоняла голову, стараясь увидеть Петера у его ног. Помощник говорил таким голосом, как будто обсуждал какие-то высокие материи:
"Ну, что вы скажете сейчас, когда у меня есть доказательство? Она выжила благодаря нежным заботам своего друга в моей каюте, я видел это собственными глазами, и вот перед вами зевает да потягивается доказательство, а если кто скажет, что это невозможно, тут рядом ходит еще одно".
Как ни странно, капитан Сурли уже знал, что больше не сердится на мистера Стрекана, с тех пор, как стало очевидным, что он никогда не сможет понять таких простых вещей, что предмет вряд ли будет доказательством события, которое давно уже кончилось, но, вспоминая, что Дженни раньше висела вниз головой в руках у помощника, и с нее текла вода, а теперь она опять появилась с искрящимися глазами, розовым носом, ее жесткие усы торчали прямо - и вдруг он почувствовал себя гораздо лучше, чем обычно, тем более что впереди уже виднелся свет порта Карлайл, к которому их быстро несло течением.
Точно так же странно весь корабль узнал, что Дженни пришла в себя, и люди устроили собрание в переднем грузовом отсеке, как раз под мостиком, похожим на шоколадный слоеный пирог, а когда пришел мистер Стрекан и показал им Дженни, началось большое веселье, все вдруг стали беспечными и легкомысленными, начали хлопать друг друга по спине и кричать: "Ну, вот и прекрасно", - как будто с ними действительно произошло что-то превосходное и великолепное.


Название: Re: Бездомная кошка
Отправлено: Сапфо от 03 Июня 2021, 22:06:23
Матрос, который был отшельником, трижды поздравил белого кота, кричал "ура", а потом мистер Фокс сказал: "Послушайте", - и они предались этому занятию с такой энергией, что Петер был горд и счастлив, как никогда в жизни.
Капитан простил мистера Стрекана и больше ничего не говорил о возврате бумаг и увольнении с корабля, а помощник попросил Милле открыть железную банку с молоком и налить его Дженни в большую миску, потом уложил ее спать в своей каюте, прямо на кровать, а сам пошел на мостик "Графини" продолжать свое дежурство вместе с весело мурлыкающим Петером. Там их нашел начальник порта, когда поднялся на борт, чтобы провести корабль в Карлайл.

Часть 14 - Доказательство мистера Стрекана вызывает трудности

Когда "Графиня Гринок" бросила якорь в нижней части улицы Уоррок, Глазго, Дженни полностью выздоровела после этих неприятных событий и, как понял Петер, выглядела еще лучше, чем раньше. Морской воздух, размеренный образ жизни, отсутствие беспокойства, где взять следующую еду - всё пошло ей на пользу.
Она так располнела, что ее ребра уже не были плачевно худые и близкие друг к другу, лицо стало круглым и полным, размер ушей уменьшился, и всё это придавало ей очень привлекательный вид, а от ежедневных умываний, которые она себе устраивала, ее шерсть теперь была в гораздо лучшем состоянии, мягкая, как бархат, с ярким блеском и сиянием.
Если бы Петера сейчас спросили, он бы вполне мог назвать ее красавицей с раскосыми глазами восточного типа, длинным аристократическим наклоном головы от ушей до лица и приятным маленьким нежно-розовым треугольником носа, подходящим по цвету к прозрачно-розовым ушам. Хотя ее голова некоторым могла бы показаться слишком маленькой, она была пропорциональна ее телу, и, когда Дженни стояла прямо, красиво изгибая хвост на расстоянии, то она выглядела очень милой, красивой и изысканной, с явно породистыми длинными изящными чертами.
Дженни готовила и приучала Петера к прибытию в Глазго, пока они плыли по заливу Клайд и сворачивали за угол в устье одноименной реки мимо грязных краснокирпичных городков Гурок и Гринок, расположенных на южном берегу, и круглых зеленых холмов, поднимающихся на северном. Они вместе собирались спрятаться, пока "Графиня" закрепляла и выставляла мосты. Потом, в замешательстве, сопровождающем выгрузку, они бы воспользовались моментом, когда никто на них не смотрит, а трап уже спущен на берег, и убежать. Конечно, Петеру было жалко покидать корабль и всех, кто остался на борту, но перспектива увидеть новые места и столкнуться с новыми волнительными приключениями полностью компенсировала любые жалобы, и, когда река сузилась, проходя мимо больших фабрик на берегах, известных судостроительных заводов и приближаясь к большому городу, он с трудом мог удержаться и дюжины раз спрашивал Дженни, когда они должны будут искать первую возможность, чтобы попасть на берег незаметно.
Но мистер Стрекан думал совсем о другом, так как перед приближением "Графини" к территории судостроительного предприятия он временно спустился с мостика, взял Петера и Дженни, да и закрыл их в своей каюте, так что им пришлось смотреть на всю эту очаровательную высадку, как обычно, выполняемую командой в неэффективном и грубом стиле, из частично ограниченного иллюминатором наблюдательного пункта.
При этом они могли видеть, что трапы еще не скоро поднимут с пирса на борт "Графини", так как там был капитан Сурли, который бежал, заставляя их раскачиваться, подпрыгивать и стучать из-за своего веса и скорости спуска. Попав на берег, он немедленно вызвал проходящее такси, тяжело прыгнул в него, заставив свернуться на сторону и косо двигаться, как будто на двух колесах, и тут же уехал, совершенно не оглядываясь на "Графиню Гринок", и, кто или что там находилось на борту.
"Ну, что теперь нам делать?" - беспокоился Петер. - "Мы никогда не сможем уйти, если мистер Стрекан всё время будет нас запирать".
А Дженни не волновалась. Она ответила: "Он не всегда будет держать нас тут, и когда-нибудь мы сможем уйти. Я слышала, что человек может удержать кошку в комнате, когда не хочет оставаться. Кроме того, я думаю, что он вообще не собирается оставлять нас тут. Он действует, как будто что-то задумал. Во всяком случае, мы должны побыстрее найти возможность убежать. Я больше всего желаю связаться со своими родственниками".
Вскоре после того, как удары четырех рынд объявили, что уже шесть часов вечера, мистер Стрекан передал дежурство мистеру Карлуку и пошел обратно, вбежав в каюту так быстро, что Петер и Дженни не имели ни малейшей возможности нырнуть между его ногами, кроме того, никто из них не собирался уходить без другого, поэтому они искали возможность ускользнуть вдвоем.
Он приветствовал их: "Вот вы где, кошечки! Я думаю, что вы готовы немного выйти на берег, и, как только я прихвачу обмундирование и снаряжение, мы пойдем. Можно на время зайти в ресторан "Корона и чертополох" за кружкой горького пива, после чего мы пойдем домой, и я покажу вас миссис, которая будет рада познакомиться с вами, когда я объясню ей все обстоятельства нашей встречи".
Петер быстро передал эту приятную информацию Дженни, и маленькая полосатая, как тигр, кошечка задумалась, но не очень волновалась. "Они всегда хотят взять нас домой, если не собираются бить или бросать в нас что-нибудь. Конечно, этот номер не пройдет. Мы должны убежать как можно быстрее".
Но всё выглядело так, как будто получить эту возможность было совсем не просто. Мистер Стрекан поменял куртку на другую, более сухопутного покроя, с поясом на спине, надел синюю шапку на свои рыжие кудри, взял в одну руку старый кожаный чемодан, а в другую Петера и Дженни, спустился по трапу, вызвал крейсерский барк и, попросив хозяина отвезти его в ресторан под названием "Корона и чертополох" на улице Стобкросс возле пристани королевы, северный бассейн, влез туда, крепко держа обеих кошек.
Дженни уже бывала в ресторанах, так как она знала, что эти места буквально насыщены милостыней, особенно в период закрытия, когда можно считать посетителей спокойными, мягкими и в подходящем настроении, чтобы щедро одаривать хлебом и шкварками, а Петер видел их только снаружи, и теперь, забравшись вместе с Дженни на длинный гладкий прилавок красного дерева в зале "Короны и чертополоха", был очень заинтересован тем, что видел, слышал и чувствовал. Именно так он всё это себе и представлял, заглядывая с улицы в дверь.
Это было очень большое шумное уютное место, сделанное в коричневых тонах, со столами и стульями, панельной обшивкой и длинным блестящим зеркалом над прилавком, отражающим ряды бутылок. Ручки пивных насосов были похожи на рычаги механизмов "Графини", а круглые электрические шарики, собранные над головой, излучали мягкий желтый свет. В зале было много людей, одетых в грубую рабочую одежду, морскую или сухопутную, которые занимали все столы, а также свободное пространство перед прилавком, а в дальнем углу висела доска для игры в дротики.
Дженни морщила нос, но Петеру нравился уютный запах пива, человека, одежды и скрытой готовки пищи. Это место было настолько оживленное, что прилавок обслуживали двое - мужчина и толстая пожилая женщина с пучками и клочьями волос, растущими в самых странных местах на лице. Мужчина в вельветовой жилетке с засученными рукавами нахмурился, заметив присутствие двух кошек на прилавке, но женщина поняла, что они очень ласковые и милые, и каждый раз, когда проходила мимо, останавливалась, чтобы потрепать им подбородки. Зал был модно и стильно украшен нарядными, разноцветно напечатанными объявлениями, рекламирующими пиво и другие подобные напитки, а также календарями и раскрашенными гравюрами кораблей, принадлежащих крупным пароходным компаниям. Но для Дженни всё еще не было никакой возможности подать сигнал, чтобы вырваться и убежать, так как дверь закрыли из-за того, что снаружи было жарко и душно, а внутри приятно, и существовала большая опасность путаться у всех под ногами, если бы они постарались выйти в короткие периоды открытия или закрытия.
Мистер Стрекан с одной кружкой черного пива в организме, а другой у локтя стоял рядом с маленьким остроносым фабричным рабочим в твидовой фуражке с козырьком, а с другой стороны находились: огромный портовый рабочий со значком, приколотым к подтяжкам, коммерсант, несколько матросов с эсминца и, как всегда, множество любителей пива, не поддающихся описанию.
В конце концов, остроносый устроил открытие, которого ждал мистер Стрекан. Кивнув Петеру и Дженни, он сказал: "Какая у тебя милая пара кошечек. Я считаю, что ты очень привязан к ним".
"Ну, да", - сказал мистер Стрекан, а потом добавил более громким голосом: "Можешь ли ты сейчас сказать, стоя тут и просто глядя на них, что с обоими произошло нечто очень необыкновенное?"
Этот вопрос, конечно, заставил большого портового рабочего и коммерсанта повернуться и тоже смотреть, а вместе с ними и остальных, которые сидели за ближайшими столами. Заинтересованный фабричный рабочий ответил: "Сейчас я не могу сказать точно или сравнить их друг с другом, хотя мне кажется, что, возможно, белый - превосходный экземпляр. Что ты имеешь в виду?"
"Ты можешь в это поверить?" - спросил мистер Стрекан таким громким голосом, что сосредоточил на себе внимание практически всех, кроме тех, которые наблюдали за игрой в дротики. - "Как бы мне хотелось рассказать тебе об этой молодой паре!" - и, не дожидаясь дальнейших высказываний со стороны публики, с полной силой бросился рассказывать историю Петера и Дженни, начиная с тех пор, как их увидел.
Он рассказал, что они ехали без билетов, прячась в кладовой "Графини Гринок", как ловили мышей и крыс, предлагая их вместо оплаты, о размере крысы, которую одолел Петер, о неприятности, которая впоследствии произошла с Дженни, о не по-кошачьи героическом поступке Петера, выскочившего за борт вместе с ней, о спасательной шлюпке, на которой команда считала Дженни умирающей, и, наконец, как она выжила благодаря Петеру.
Его хороший рассказ понравился Петеру, и, слушая, он был очень доволен рассказчиком, который оказался в центре внимания множества заинтересованных глаз. Конечно, кое-где были подробности, которые он мог бы дополнить или как-нибудь уточнить, но в основном чувствовалось, что помощник сделал всё хорошо и честно. Кроме того, Дженни на самом деле тоже была далека от того, чтобы не хотеть быть в центре внимания, и даже начала немного прихорашиваться, умываться, поворачивать голову туда-сюда, чтобы те, кто сидели в дальних концах зала и вытягивали шеи, смогли лучше видеть ее, пока мистер Стрекан заканчивал свою сказку таким цветистым выражением: "Вот я и привожу такой пример бесподобной верности, любви и преданности в царстве животных, доказательство которого вы можете собственными глазами видеть на этом прилавке".
Остроносый фабричный рабочий в фуражке с козырьком проглотил пиво, вытер губы тыльной стороной ладони и сказал всего одно слово, но очень неприятное: "Чушь!"
"Что?" - спросил мистер Стрекан. - "Кажется, я тебя не расслышал как следует".
"А мне кажется, что расслышал", - ответил остроносый, у которого, как решил Петер, было неприятное лицо и близко посаженные недоверчивые глаза. - "Я сказал "чушь", и с удовольствием добавлю "сушь" и "глушь". Могу также сказать, что никогда в жизни не слышал столько лжи и выдумки".
Некоторые наблюдатели рассмеялись, но один из них сказал: "Я слышал еще более странные вещи, и, как он говорит, перед нами доказательство".
Именно в такой поддержке нуждался мистер Стрекан, чтобы восстановить свою уверенность, ослабленную капитаном Сурли, и он вытянулся во весь рост, говоря: "Глушь и чушь, не так ли? Если ты не можешь принять очевидное собственными глазами, учти, что я сам командовал этой спасательной шлюпкой, которая подошла к ним, когда они боролись за свои жизни в море".
Тогда остроносый повернулся и придвинул лицо, на котором сохранялась неприятная усмешка, поближе к Дженни и Петеру, чтобы рассмотреть их как следует.
Вдруг Дженни повернулась, села на прилавок, держа голову в сторону двери, и сказала очень спокойно: "Петер, я не понимаю, что они говорят, но знаю, как люди себя ведут - скоро тут будет маленькая смешная перебранка. И, что бы ты ни делал, не покидай прилавка, пока они будут драться. Жди, пока не придут полицейские, а потом уже следуй за мной".
Остроносый, закончив наблюдение, снова повернулся к мистеру Стрекану и сказал: "Я рассмотрел твоих кошек, и не могу найти на них ничего написанного или напечатанного, что в такой-то с ними произошли определенные события. Пройдет время, пока всё станет ясно, и прости, если я говорю, что это чушь".
С мистером Стреканом такое уже происходило. Он был задет за живое. Сначала капитан обидел его, подорвав веру в себя, а теперь этот неприятный рабочий парень испортил его лучшую сказку с доказательствами. "Хорошо", - сказал он, мягко вздохнув, - "может, это улучшит твое зрение?" - и осторожно вылил нетронутую кружку черного пива прямо на голову остроносого.
Потом большой портовый рабочий со значком, который находился рядом, грустно повернулся к мистеру Стрекану и мягко упрекнул его: "Вот так. Тебе не надо было делать этого с Джеком, который меньше тебя ростом. А теперь получай свое обратно", - и без дальнейшего шума вылил свое пиво на мистера Стрекана, который тут же получил от остроносого удар кулаком в живот.
Посторонний, который поддерживал мистера Стрекана, теперь потянулся к портовому рабочему, но при этом толкнул двух матросов, заставив их пролить напиток. А мистер Стрекан, собираясь нанести Джеку ответный удар, по ошибке вместо него стукнул коммерсанта, который упал на ближайший стол, поливая соседей опрокинутыми напитками.
Через некоторое время, к ужасу Петера, все в ресторане начали драться друг с другом, пока официант всё ходил туда-сюда у прилавка со штопором, наблюдая, чьи головы будут разбиты, а официантка кричала караул во всю силу своих легких.
"Стой на месте!" - предупредила Дженни. - "Не давай им столкнуть тебя с прилавка, а то на тебя наступят. Это может быть смертельно".
Всё быстрее и быстрее были удары, крики, треск опрокинутых и разбитых стульев и столов, а тем временем Петер и Дженни прыгали туда-сюда, избегая взмахов, нацеленных неизвестно куда. Половина зала дралась вместе с мистером Стреканом, остальные объявили себя сторонниками остроносого, и преимущество борьбы переходило то к одним, то к другим. Кто-то бросил в окно бутылку, которая разбилась на улице. А потом вдруг плавно открылась дверь, и вошел такой большой полицейский, каких Петер еще никогда не видел, а за ним у открытой двери стоял маленький.
"Алло, алло!" - гудел первый полицейский. - "Что это такое?"
Его голос и слова привели к удивительному результату, как в сказочном представлении, которое когда-то видел Петер, где волшебник произнес заклинание, помахал жезлом, и вся компания остановилась в том положении, где они были, и что делали.
Примерно пять секунд никто в ресторане не двигался. Одни стояли, отведя руки назад, другие согнулись пополам, пальцы третьих запутались в волосах противников, и последнее, что запомнил Петер - это остроносый Джек наполовину вскарабкался на мистера Стрекана и висел там, как обезьяна на ветке, когда Дженни сказала: "Пора!"
Они оба моментально спрыгнули с прилавка на пол, выскочили в дверь и как можно быстрее вместе убежали вниз по улице.


Название: Re: Бездомная кошка
Отправлено: Сапфо от 03 Июня 2021, 22:09:38
Часть 15 - Убийцы

Петер всё больше и больше замечал перемены, которые произошли с Дженни Боулдрен. Она уже не была такой веселой и разговорчивой, как раньше, а часто предавалась переменчивым настроениям и долго молчала, а несколько раз он заметил, что она смотрит куда-то в пустоту, занимаясь размышлениями внутри себя. Однажды, когда он предложил ей обычную монету за эти мысли, она ему не ответила, а внезапное размахивание и дерганье хвоста предупреждало, чтобы он не занимался этим делом. Петер приписал это последствиям неприятного случая, когда она упала за борт "Графини" и чуть не захлебнулась.
Ее отношение к Петеру совсем не изменилось, только стало более любящим, нежным и преданным, так как он уже выучил очень много вещей, которые нужны, чтобы быть свободным котом без хозяина, и меньше зависел от воспоминаний, когда был мальчиком. Несомненно, она смотрела на него с уважением с тех пор, как он ее спасал, и ей это очень нравилось. В свою очередь, Петер тоже испытал на собственном опыте некоторые опасности преждевременного выхода в эту новую волнительную жизнь и всегда был готов охотно слушать и извлекать пользу из советов умной маленькой подруги, которая очень хорошо знала, как ухаживать за собой без помощи людей.
Если Петер был разочарован их жизнью в Глазго, ожидая неизвестно чего от города, которому расстояние придавало прелесть, то Дженни уже узнала, что для бедных и неимущих трущобы, пруды и районы пристаней одного города ничем не отличаются от другого, а Петеру еще предстояло это узнать из собственного опыта.
Одно дело - поехать в другой город, местность или страну, если родители потом нанимают легковую машину, экипаж, коляску или такси и разъезжают по интересным местам - паркам с красивыми статуями, построенными в память о знаменитых героях и ученых, большим улицам с блестящими витринами магазинов, жилым районам, наполненным красивыми домами и большими раскрашенными гостиницами, музеям, картинным галереям, выставкам и развалинам, а также на берег, в торговый центр или на аллею, где играет оркестр. И совсем другое - одиночество без гроша в кармане, без еды, без убежища, без друзей в чужом городе, кое-как сохраняя себе жизнь и живя побежденными, как Дженни, не особенно желая платить потерей свободы в обмен на еду, убежище и дом.
В таких обстоятельствах нужно держаться подальше от привлекательного центра города, где бродяга, скорее всего, может получить ругань, удары и пинки, или даже попасть в клетку и погибнуть от удушья, а вместо этого лучше ограничиться менее благоприятными районами города, где жители достаточно хорошо знают о собственной жизни, чтобы не гонять и не беспокоить товарищей по несчастью из животного мира.
Для Петера пристани на берегу реки Клайд, запахи, шум, здания, лебедки, вышки, подъемные краны, кучи веревок и проводов, мили железной дороги были похожи на Темзу в Лондоне, так же, как трущобы, склады и строгие окрестности по соседству.
Дженни научила его снимать крышки с мусорных ящиков, чтобы добираться до остатков еды среди ненужных отбросов. Для этого нужно встать на задние ноги и толкать носом под край ящика. Эта хитрость, как вычислила Дженни, не должна огорчать, если с первой попытки невозможно его сдвинуть с места, а нужно пройтись вокруг ящика и попробовать в разных местах, тогда, рано или поздно, ты найдешь слабое место, где крышка прикреплена свободно, и получишь некоторые плоды этого первого толчка. А как начнет идти, это только вопрос терпения и энергии, пока она не уберется совсем.
Петер скоро стал специалистом в этом деле, так как у мальчика было сильное здоровое тело, да и котом он был крепкого сложения, длинным и стройным, с тяжелыми крупными плечами. Также со временем он мог сразу же отличать подобных бродяг по облезлому носу, так как железные края крышек из-за постоянного толкания выдирали оттуда шерсть.
Сняв крышку, достаточно было несколько раз понюхать, чтобы узнать содержимое меню и степень его сохранности, а потом они доставали его лапами, или, если такой манящий корм лежал слишком далеко, Дженни выработала усовершенствование, которое открывалось для двух кошек, работающих в такой дружбе, взаимодействии и сотрудничестве, как у нее с Петером. Они оба прыгали и цеплялись с одной стороны ящика как можно ближе друг к другу, и обычно их общего веса было достаточно, чтобы опрокинуть его с ужасным грохотом, треском, стуком и звоном, выбрасывая содержимое на землю.
Они также научились посещать мясные лавки, торговцев рыбой и зеленщиков, а также аллеи за ресторанами и гостиницами, когда большие фургоны приезжали с оптовых фирм производить доставку, чтобы получить возможность отхватить объедки, которые падали или сбрасывались между грузовиком и складом, и сделать из них обед, который они всегда делили поровну. Ведь они ели не только куски мяса и рыбы, которые можно было найти, или жевали старые кости, но также и фрукты, овощи, печенье, черствый хлеб, овсяную кашу и, короче говоря, всё остальное, что только можно жевать, глотать да переваривать.
Тут снова Петер узнал, что одно дело - привередничать в еде и жаловаться, что няня не срезает жир с бараньей отбивной, отказываться есть шпинат, если он плохо отмыт от песка, или тратить много времени, чтобы тонко нарезать банан в кашу с переизбытком сахара и молока, и совсем другое - ничего не иметь в желудке и не знать, когда и где взять следующую еду. Конечно, когда он стал котом, его вкусы очень изменились по сравнению с теми, которые были у человека, но, как сказала Дженни, обычная избалованная домашняя кошка, выпущенная на свободу в город, чтобы заботиться о себе, может умереть от голода, если не научится поедать абсолютно всё.
Они ели морковку, лук, куски дынной кожуры, сырую цветную капусту, черствые хлебные корки, вареную репу, капустные кочаны, непонятные остатки закусок для коктейля, крошки от пирога, размокшего в чае, куски рыбьей шкуры, головы и хвосты копченой селедки, мясные хрящи и кости, сваренные добела; облизывали внутри железные банки от мясных консервов, чтобы достать оттуда жир, учились спускаться к пристани, где иностранные корабли из Швеции, Норвегии, Финляндии, Испании и Португалии выбрасывали за борт свой интересный мусор, боролись с сердито кричащими чайками за те куски, которые плавали рядом с черными от смолы каменными ступеньками пристани, и ловили их лапами из воды, как рыбу.
Так же, как и в Лондоне, это была тяжелая грубая рискованная жизнь, полная приключений с редкими примесями мягкости и роскоши. По сравнению с ней, как они бродили вверх и вниз по Клайду, на улицах Брумело и Андерсон, у таможенного причала, а потом через большой железный мост в южную часть города, жизнь на борту "Графини Гринок" казалась роскошным дворцом. Глазго - город промышленный, поэтому дым, грязь и сажа спускались по течению, попадая на их шерсть и кожу, так что трудно было оставаться чистыми, а когда шел дождь, им приходилось искать сухие места.
Но, несмотря ни на что, Дженни считала такой образ жизни нормальным и как будто не жаловалась, если не считать переменчивого молчаливого настроения, которому она предавалась, и еще чего-то, занимающего ее ум.
Поиски ее семьи, казалось, тоже не увенчались успехом, пока, наконец, они не натолкнулись на темную мальтийскую кошку в шрамах, которая оказалась дальней родственницей.
Был туман и холодный дождь, как это часто бывает в шотландских городах, а Петер и Дженни искали сухое место под арками моста через Клайд, когда их предупредил хриплый гортанный рев, и сердитый недовольный голос сказал: "Осторожно! Вы заняли мое место".
"Извини", - вежливо сказала Дженни, - "мы не хотели".
Петер всегда при общении с другими кошками держал язык за зубами, чтобы не сказать что-нибудь не то, как он обещал Дженни. Он увидел, что говорила обветренная и потрепанная темная мальтийка с ярко-желтыми глазами, боевыми шрамами на ушах и носу, и, конечно, знаменитым символом мусорного ящика. Она не была слишком большая и страшная, так что они вдвоем с Дженни вполне могли бы ее победить, но Дженни всегда требовала вежливости и любезности от кошек, даже если это казалось лишним. Под мостом было достаточно места для сотни кошек, а может, и в десять раз больше, но, так как она пришла туда первой, принцип требовал, чтобы территория принадлежала ей, особенно если она собиралась извлечь из этого выгоду. Петеру всё это казалось очень глупым, но он знал, что Дженни потребует того же самого принципа, если она придет куда-нибудь первая, и это часть практических знаний, которые нужны, чтобы быть котом.
"Конечно, мы можем сразу уйти", - сказала Дженни. - "Но я просто ищу своих родственников. Меня зовут Дженни Боулдрен, а это мой друг Петер. Боулдреном зовут моего отца, он чистокровный шотландский горец. А мать на сто процентов кафрской породы. Ну, конечно, ты это знаешь. Обычная дорога, понятно? Центральная Африка, Египет, Марокко, Испания, а потом работа в армаде".
Темная как будто не очень заинтересовалась. "Хорошо", - сказала она, - "а мы первоначально добрались через Босфор, но еще до осады турок. Мы уже были на Мальте, когда появились рыцари святого Иоанна. Наша семья попала в Шотландию с капитаном Нельсоном после того, как он захватил остров. Между нами, возможно, есть далекое родство со стороны Боулдрена. Откуда ты родом?"
"Да", - ответила Дженни, - "мы приехали из Лондона с визитом, но моя мать из Мэлла. Конечно, ты знаешь, что все кошки из рода Боулдрена жили в Глазго".
Мальтийка явно стала жесткой: "Как из Лондона? Всё, что есть в Лондоне, у нас тут вдвое лучше".
Петер не выдержал и вступил в разговор: "Например, он всегда был намного больше".
"Размер - это не главное", - коротко сказала мальтийка и добавила: "Клянусь, что ваши судостроительные заводы не ровня нашим. Мы не хотим, чтобы лондонские кошки приезжали сюда и повелевали нами".
"А я и не собираюсь повелевать", - возразил Петер, но Дженни его перебила: "Конечно, Глазго очень красивый город, и я рада, что родилась здесь. Ты знаешь, где остальная семья?"
Мальтийка посмотрела вниз на свой нос. "Не могу сказать, что я беспокоюсь об этом. Они разбросаны по миру, и многим из них не лучше, чем следовало бы. Возможно, есть ветка, которая перебралась в Эдинбург, но, конечно, мы не имеем ничего общего с провинциалами восточного побережья. Зачем ты уехала отсюда? Я думаю, что тебе тут было недостаточно хорошо".
"Нет", - ответила Дженни. - "Меня увезли в корзине. А потом, конечно, я воспитывалась там и привыкла к совершенно другому. Но так хотелось вернуться".
"И важничать?" - неприятно продолжала мальтийка. - "Но говорят, что семья доходит до такого. Наши всегда считали Глазго достаточно хорошим городом".
"Я думаю, что нам лучше уйти", - сказала Дженни.
"Ничего", - ответила мальтийка не совсем любезно, - "можете немного задержаться. Лучше я уйду сама. По крайней мере, ты не потеряла в Лондоне свои манеры, а это что-нибудь да значит, но про твоего друга я ничего сказать не могу. До свидания". Она встала и ушла.
В это время хвост Дженни начал хлестать и сильно раскачиваться.
"Ох!" - закричала она. - "Какая неприятная личность. Если все мои родственники такие, они мне больше не нужны. А ты слышал ее "всё, что есть в Лондоне, у нас тут вдвое лучше"? И она еще осмеливается называть кого-то провинциалами. Конечно, она совсем не шотландка, в ней скорее чувствуется итальянская кровь. Шотландцы обычно добрые и гостеприимные, всегда хотят тебя понять".
От слов "добрые и гостеприимные" Петеру вдруг стало очень грустно. На самом деле он соскучился по дружной компании странной команды "Графини Гринок" и, даже хотя он научился ухаживать за собой, а рядом постоянно была Дженни, он знал, чего ему не хватает, поскольку кошки не должны жить так, как живут они.
Кроме того, было холодно и мокро, но, несмотря на то, что под аркой огромного моста дождь не мог их достать, дул влажный ветер со стороны воды, и им было неприятно, тем более что последние двенадцать часов они совсем ничего не ели. Как ни странно, Петер начал думать не о доме, не о матери, не об отце и не о няне, а как было бы хорошо принадлежать кому-то, иметь хорошее уютное место, чтобы кто-то гладил его по голове, хлопал по спине и чесал подбородок, постоянно кормил его и укладывал спать на подушку, чтобы любить и быть любимым.
"Дженни! Я хочу, чтобы мы кому-то принадлежали".
Слова появились независимо от него, хоть он и знал, что Дженни думает о людях, не желая иметь с ними дела. Но, как ни странно, она не рассердилась, а только посмотрела на него долгим испытывающим взглядом. Она сначала открыла рот, как будто хотела что-то сказать, а потом, очевидно, хорошо подумав, закрыла его и не произнесла ни звука.
Ободренный Петер успел сказать только: "Дженни, подумай, может, мы еще раз попробуем", - как вдруг без предупреждения, лая, рычания и подлизывания из темноты вокруг каменно-железных опор подвесного моста выскочили три собаки и бросились на них раньше, чем они успели уйти.
Послышалось щелканье зубов и резкий крик Дженни: "Петер, беги! Это убийцы", - он увидел, как она бежала вверх, огромный бульдог гнался за ней, а потом, охваченный ужасом и тревогой, он увидел, что двое остальных давят на него. Через некоторое время он вспомнил только их ужасно толстую тяжелую массивную грудь и маленькие длинные, как у змей, головы с подрезанными ушами и раскосыми глазами, горящими от гнева при виде жертвы. Их челюсти были открыты, языки высунуты, белые саблевидные зубы блестели, а звук их ног и когтей, царапающих и колотящих камни, был противным. Потом он побежал, спасая свою жизнь, вокруг каменной опоры, к которой была прикреплена большая стальная южная башня подвесного моста.
Что стало с Дженни, он не знал, так как из-за своей тревоги не мог даже подумать о ней, но считал, что предупреждение было большим усилием с ее стороны, чтобы спасать его. Ведь, если бы собаки их поймали, возможно, растерзали бы их так же быстро, как они с Дженни убивали крыс и мышей. Укусят, вывихнут, подбросят, и всё кончится.
Никогда еще не было такого ужасного звука, как этот хриплый гортанный рев, жестокий крик, какой только мог быть, и он приближался с каждым шагом, пока эти длинноногие сильные животные догоняли Петера. Там был надрез, и что-то коснулось его задних ног, но все-таки промахнулось и не удержало. Он почувствовал ужасное дыхание, когда они приблизились.
После этого Петер ничего не помнил, только лез вверх да вверх, прямо в воздух. Его ноги, подгоняемые тревогой, касались камня и стали, сначала грубой, потом скользкой и бугристой, косо перекрещенной и заклепанной, как железная сетка, поднимающаяся до облаков, и, когда его лапы крепко касались, они были далеко наверху, давая новый толчок, всё выше да выше, как будто он не взбирался, а летел вверх.
Туман и дождь покрывали его, так что он не видел, откуда пришел, и на несколько ярдов выше, но всё продолжал, преследуемый страхом, который не давал ему останавливаться, пока он постепенно не понял, что ни ужасный рев и лай, ни звук преследующих ног, ни вообще какой-нибудь звук больше не доходит до его ушей, кроме только корабельных гудков да шума дорожного движения где-то на большом расстоянии.
Только тогда он позволил себе замедлиться и послушать. Для большей безопасности он еще пару раз подпрыгнул вверх, а потом, наконец, остановился отдохнуть, весь дрожа с головы до ног. Погони и собак больше не было, и вообще не было ничего.
Казалось, что он заклинился в каком-то углу из нескольких коротких отрезков клепаной стали, которые выходили зигзагами из вьющейся мглы и пропадали в густом тумане наверху. Также вокруг был сильный ветер, который как будто дергал его. Петер понял, что не имеет ни малейшего понятия, где он - на земле, в небе или, возможно, между ними - и, как туда попал. Он еще сильнее заклинился в стальной угол и там крепко держался всеми четырьмя ногами.


Название: Re: Бездомная кошка
Отправлено: Сапфо от 03 Июня 2021, 22:11:41
Часть 16 - Блуждание в облаках

Прошло так много времени, что Петер не мог сказать, сколько. Наконец, он услышал на расстоянии, что часы пробили шесть, потом еще и еще, как будто, по неизвестной причине, он вдруг услышал все часы мира, которые объявляют время. Но было это утро или вечер, он никак не мог определить, поскольку ужас от внезапного нападения и бегство так его напугали, что он практически полностью сошел с ума.
А теперь ум начал мало-помалу возвращаться к нему. Независимо от времени, было темно и мрачно, а туман и дождь казались неприятными, и он знал, что ничего не нужно делать, только оставаться сидеть на месте, пока он не сможет определить, куда попал из-за этого безумного ощущения тревоги.
В это время он услышал слабый звук дорогого и хорошо знакомого голоса, доносящийся из темноты, возможно, откуда-то снизу. Он закричал: "Дженни, Дженни! Где ты? С тобой всё в порядке?"
Она сразу ответила, и, хотя Петер ее не видел, в ее дрожащем голосе он мог услышать облегчение: "Петер! Я так рада, что даже плакать хочется. Я смертельно боялась, что они поймали тебя. Ты уверен, что не покалечился?"
"Ничуть", - ответил он, - "только ужасно испугался. А ты где? Да и я где? Мне хочется прийти к тебе".
Некоторое время было тихо, а потом в тумане послышался довольно напряженный голос Дженни: "Не волнуйся, Петер. Мы на башнях подвесного моста. Думаю, что на самом верху".
"На башнях", - удивленно повторил Петер. - "А я ничего не помню, кроме того, что бежал, и, кажется, некоторое время даже летел. Я хочу сказать, как это волнительно".
"Петер..." - голос Дженни стал немного жалобным. - "Прости, что я убежала таким образом. Я не могла выдержать. В это время кошки ни о чем не могут думать". И, прежде чем он смог ответить, она продолжала: "Это моя вина - я так расстроилась из-за этой глупой мальтийки с ее разговорами о турках, рыцарях святого Иоанна и лорде Нельсоне. Конечно, она произошла совсем не с острова Мальты. Старается пускать пыль в глаза этими своими большими дорогами. Все темные короткошерстные мальтийскими называются. А как она говорила про тебя. Но даже в этом случае мне следовало учуять собак раньше, чем они подошли слишком близко, удивив нас, и мы приняли бы надлежащие меры, если не считать того, что в последние дни я была вообще сама не своя. Да, Петер, извини за все проблемы, которые я тебе принесла".
"Проблемы?" - удивленно повторил Петер. - "Не надо так, Дженни".
"Петер!" - кричала она полным отчаяния голосом. - "Ты же не знаешь, что я наделала. Это всё моя вина".
Петер не знал и, более того, даже не мог понять, что она имела в виду, кроме того, что она о чем-то беспокоилась, но пока не хотела ему говорить. А когда она больше с ним не разговаривала, он решил, что лучше всего успокоиться, и уселся на узком наклонном куске стали, крепко держась за него, сжавшись и дрожа от холода.
Через час или где-то около этого дождь прекратился, подул ветер, туман вокруг Петера начал кружиться и редеть, собираясь клочьями и расползаясь, так что он мог видеть, потом опять приближаясь, пронизанный желтыми лучами восходящего солнца. Над головой появилось синее небо, последние клочья тумана растворились, и теперь он увидел. У Дженни всё было в порядке. Они были наверху башен подвесного моста на улице Кларка.
Да, они были очень высоко, у самой вершины, Дженни на несколько ярдов ниже его растянулась на одной из верхних наклонных перекладин соседней башни, параллельной той, где был он. Под ними, как на карте, располагался город Глазго, разрезанный лентой реки Клайд и отмеченный некрасивыми участками станций Центральной и святого Еноха с линиями железнодорожных путей, торчащими из них, как лапша из пакета.
Это, думал Петер, был превосходный вид на большой город с высоты птичьего или, по-современному, самолетного полета. На востоке находился прекрасный изумруд зеленого парка, а на западе широкая река, пристани и корабли, среди которых он мог различить даже потрепанные, но любимые очертания "Графини Гринок" и увидел, что из ее тонкой трубы снова выходил черный дым, а это значило, что, возможно, она уже готовится к отплытию. Его глаза двигались всё дальше и дальше, как будто перелистывали страницы географической книги. На туманном севере находились синие горы и озера, и он был уверен, что видит возвышающуюся среди них знаменитую гору Бен Ломонд.
Он с удивлением заметил, что не боится высоты и чувствует себя хорошо, поэтому наслаждался окружающим видом, стараясь не двигаться. Но, когда он захотел спуститься, чтобы быть хотя бы на одном уровне с Дженни, тут же столкнулся с трудностями. Он понял, что не может идти ни вверх, ни вниз.
Петер позвал свою подругу: "Дженни, у меня всё в порядке. Но как мы спустимся отсюда? Я уверен, что собаки давно ушли. Если ты пойдешь первой, я последую за тобой". Возможно, он думал, что, если увидит, как она это делает, то сможет собраться с духом и подражать ей, как во многих других вещах.
Прошло время, прежде чем она ответила, и в последовавшей тишине он увидел, что она смотрит на него с каким-то странным отчаянием в глазах. Наконец, она позвала его: "Петер, извини, но я не могу. С кошками такое часто бывает. Мы поднимаемся на высоту, теряем дорогу и не можем спуститься. Конечно, деревья и телеграфные столбы проще - за них мы хотя бы цепляемся когтями. Но эта ужасная скользкая сталь - ох! Я просто не могу думать о таком. Боюсь. Не беспокойся обо мне, Петер. Попробуй спуститься".
"Я не хочу тебя оставлять, даже если смогу, Дженни", - сказал Петер, - "но вряд ли смогу. Я понимаю тебя. У меня то же самое. Не сдвинусь ни на дюйм. Что с нами будет?"
Дженни мрачно посмотрела на него и отвернулась. "Держись, Петер. Мы останемся здесь наверху, пока не умрем от голода или упадем и разобьемся. Мне уже хочется умереть, такая я несчастная. О себе я не беспокоюсь, но, когда подумаю о том, что я с тобой сделала, мой бедный Петер..."
Петер понял, что его непосредственное отношение к этой ситуации, в которой они оказались, было менее опасным, чем у Дженни. Ведь, несомненно, это уже не была прежняя смелая и выдержанная подруга, о которой он знал, что она может найти решение для любой трудности и ответ на любой вопрос. Очевидно, что-то ее тревожило, лишало смелости и способности думать и действовать в непредвиденных обстоятельствах. Он даже не мог себе представить, что это, но, раз так, теперь его работой было взять на себя всю тяжесть руководства и поддерживать ее, как она раньше часто поддерживала его.
Он сказал: "Значит, так. По крайней мере, мы живые, всё еще вместе, а это что-нибудь да значит".
Наградой для него немедленно стала слабая улыбка и небольшое мягкое мурлыканье. Дженни вяло сказала: "Я люблю тебя, Петер".
"Кроме того", - отважно продолжал Петер, - "рано или поздно кто-нибудь увидит наше безвыходное положение и поможет спуститься".
Дженни издала небольшой горловой звук отчаяния: "Ох, эти люди! Петер, ты еще не знаешь их так, как я".
"Нет, я знаю", - настоял Петер. - "По крайней мере, в газетах часто можно увидеть фотографии, как люди собираются, и пожарные поднимаются по лестнице, чтобы спустить кошек с деревьев".
"Да, именно с деревьев", - сказала Дженни, - "а так высоко они даже и не подумают".
"Хорошо", - сказал Петер, хоть и не был достаточно уверен в том, что кто-нибудь поможет им, даже если увидит. - "По крайней мере, я попробую обратить на себя внимание". И, наполнив легкие воздухом, он издал длинный печальный вой, похожий на сирену, к которому через некоторое время присоединилась и Дженни, даже хотя она не очень верила, что это поможет.
И действительно, весь ее пессимизм как будто подтвердился. Далеко внизу оживал деловой город. По дорогам начал двигаться транспорт, из которого раздавался какой-то приглушенный и отдаленный шум, поднимающийся к нашей паре, устроившейся на непрочных насестах, и заглушающий крики, которыми они старались обратить на себя внимание. Пешеходы ровным потоком пересекали подвесной мост между улицей Портленда и святым Енохом. Люди шли по набережной и деловым переулкам. Но нигде не было видно глаз, устремленных вверх к небу или на вершины башен. И так продолжалось весь этот длинный день.
Так что всю следующую ночь Петер говорил Дженни, сидящей внизу, ободряющие слова и успокаивал ее, чтобы настроение улучшилось. На следующее утро они с Дженни стали несколько слабее. Их голоса уже были далеки от крика, и Петер чувствовал, что его хватка перекладины не такая сильная и надежная, как раньше. Но, несмотря ни на что, он отказался сдаваться и говорил Дженни: "Послушай, мы должны сделать какую-нибудь попытку. Я пойду первый, а ты наблюдай, что я делаю, и следуй за мной".
Но Дженни стонала: "Нет, нет! Я не могу. Пусть меня собаки поймают. Я не люблю спускаться с высоты. Даже пробовать не хочу".
Петер знал, что делать было нечего, только оставаться на месте до конца. Он закрыл глаза и решил отдохнуть, чтобы сохранить как можно больше сил.
Возможно, он спал, так как через несколько часов его вдруг разбудил беспорядочный шум и крики снизу, звук моторов и сирен, звон колокольчиков. На южном берегу реки, в сквере, ведущем на мост, собралась толпа, люди, как муравьи, лезли в грузовики, телеги и вагоны, блестящие медью приборов и механизмов, приближался новый агрегат, а по площади Портленда разъезжали пожарные автомобили, полицейские машины и грузовики с оборудованием для компаний, ремонтирующих свет, телефон и мосты.
"Дженни, Дженни!" - позвал Петер. - "Посмотри вниз, и ты увидишь, что происходит".
Она это сделала, и тут же приплыл обратно слабый ответ: "Что это такое? Возможно, произошла авария на мосту. А впрочем, какая нам разница?"
Потом она посмотрела внимательнее и действительно увидела, что все бледные лица в огромной черной толпе собравшихся были устремлены вверх, пальцы показывали на них, люди бегали взад-вперед, полицейские старались освободить место вокруг опор моста, от которых возвышались одинаковые стальные башни, поднимались лестницы, и агрегат еле тащился в указанное место.
"Смотри сюда!" - кричал Петер. - "Это всё ради нас. Я говорю, что мы такие важные! Смотри, они все вышли, хотят нас спасать".
Дженни пошевелилась на своей перекладине, и взгляд, который она устремила на него, был очень уважительный. "Да, Петер", - сказала она, - "ты просто прелесть. Это всё твоя работа. Если бы не ты, мы оба могли бы пропАсть, и всё из-за меня".
Петер радовался, что Дженни восхищается им, хоть и чувствовал, что она слишком много ему позволяет, так как он ничего не делал, только говорил и надеялся, что, возможно, их будут спасать. Тем не менее, прежде чем он ответил, началось движение, шум, с неба вынырнул небольшой самолет, как будто хотел врезаться в них, снова кругами поднялся, показав молодого человека, выглядывающего из фюзеляжа и показывающего им коробку. Через некоторое время он исчез.
Дженни слегка завизжала: "Ой, что это было?"
"Я не сомневаюсь, что нас фотографировали для газет", - объяснил взволнованный Петер.
"Да, мой дорогой", - сказала Дженни, - "а я боюсь, когда тебе нужно выглядеть как можно лучше. Как ты думаешь, он вернется?" И, по мере возможности, не нарушая равновесия, она начала умываться.
Но Петер был слишком напряжен и очарован этими спасательными работами, чтобы тратить время на подобное в такой момент.
Сначала попробовали вагоны для электрического освещения и телефона, но они не были такие высокие, как башни, чтобы добраться до Петера и Дженни, даже когда вытянулись во весь рост.
Ремонтные вагоны уехали с сильным шумом и криком, а следующими приступили к делу пожарные. Они подняли спасательную лестницу, которая была высотой с водонапорную башню, и послали вверх двух парней, пока солнце освещало их красивые медные шлемы, пряжки поясов и большого краснолицего полицейского в синей форме.
Но и пожарные, и полицейский остановились на целых двадцать футов (примерно 6 метров) ниже Петера и Дженни, так как оборудование не могло их достать, и Дженни уже собиралась отчаяться, когда Петер, который хорошо проводил время, показал ей, что посреди толпы еще продолжалась дальнейшая подготовка.
На этот раз два человека, ремонтирующих мосты, вооружились альпинистской обувью, якорями, сетками безопасности, скользящими ремнями, рукавицами, шлемами, мешками и веревками, Наконец, подготовившись, они одновременно поставили ноги на одну из перекладин одинаковых стальных колонн и, как будто по сигналу, вместе начали подъем, сопровождаемый веселыми возгласами.
Сначала один побеждал в этом явном соревновании по подъему, потом другой. Вскоре спортивно настроенная толпа начала ободрительно кричать и одновременно спорить: "Иди, Билл! Бери его, Том! Побольше работай ногами, парень Томас! Побеждает Билл, который достает белого раньше, чем Том поднимается к маленькой кошечке. Три-два, Том спустится первым. Браво, Том! Хорошо поднимаешься, Билл! Ура!"
"Мы спасены!" - весело крикнул Петер, обращаясь к Дженни. - "На этот раз они всё сделают".
"Ох, мой дорогой", - причитала Дженни. - "Я знаю, что буду кусаться и царапаться, когда он придет, но не хочу этого. Такие вещи приносят кошкам дурную славу, и мы ничего не можем с этим поделать. Сейчас у меня ничего нет, кроме кучи нервов да истерии, и я думаю, что этот дурацкий самолет появится, чтобы сфотографировать, как раз когда мои когти запутаются в волосах Тома. Нет, нет, нет! Пустите! Я не хочу идти! Ой!"
Это был какой-то подавленный протест и приглушенный крик, когда на перекладине рядом с ней появился Томас, застегнул ремень безопасности, чтобы освободить руки, пока она дергалась, плевалась, ревела, царапалась и боролась, снял ее с насеста и посадил в мешок.
Петер собирался крикнуть ей: "Смелее, Дженни!" - когда Билл взял его за шиворот, посадил в мешок, и они начали спускаться.
Это было противное ощущение, в мешке темно и душно, вместе с ужасным движением вниз, но Петер больше беспокоился о том, как перенесет это бедная Дженни, чем о любых неудобствах, которые испытывал он сам. Тем не менее, всё скоро кончилось, и, судя по громким веселым голосам, они, очевидно, приближались к земле, а потом, наконец, посреди шума и криков поздравления, он был выпущен из мешка и увидел, что Дженни дрожит в руках Тома, а его самого держит Билл. Полицейские, пожарные и местные жители толпились вокруг, мужчины улыбались, а женщины говорили воркующими голосами: "Ах, какие они милые. А маленькая просто прелесть, не так ли? Бедняги провели всю ночь наверху. Знать бы, чьи они..."
Петер был бы доволен, оказавшись в центре такого внимания, если бы не беспокоился о Дженни, которая теперь, целая и невредимая, продолжала показывать жалкое и несчастное выражение лица, даже когда фотографы пришли, чтобы сделать больше портретов, а журналист взял интервью у Тома и Билла, спрашивая, как они себя чувствовали на высоте сто футов (примерно 30 метров) над головами остальных, рискуя жизнью ради двух бродячих кошек. Том сказал: "Я ничего не чувствовал, если не считать того, что она впилась когтями мне в кожу", - а Билл скромно утверждал: "Это не страшно".
Но приключение подошло к концу. Пожарные спустили и упаковали лестницы, чтобы они были ниже водонапорной башни, вагоны для ремонтных услуг уменьшили свои платформы, и со скрежетом, ревом, шумом моторов, звоном колокольчиков, ворчанием сирен агрегат, фургоны, грузовики и полицейские машины начали разъезжаться, двигаясь задним ходом, разворачиваясь и подскакивая со множеством советов от наблюдателей.
Том и Билл, когда фотографии уже были сделаны, спустили Дженни и Петера на землю, где они прижались к каменной опоре, чтобы на них не наступили, а сами влезли на свой грузовик с оборудованием и уехали. Так же быстро, как толпа собралась, теперь она начала таять. Когда всё волнение кончилось, люди вернулись к своим делам. Время от времени кто-нибудь останавливался, наклонялся и гладил Петера по голове или трогал подбородок Дженни и говорил: "Теперь вы лучше себя чувствуете, кошечки", - или: "Какое счастье, что они сняли вас оттуда, приятели", - а потом шли дальше. Но теперь, когда беспокойство прекратилось, и они были спущены в целости и сохранности, никто даже не подумал предложить им еду, питье или убежище, через несколько минут все тысячи людей исчезли, и, если не считать случайных прохожих, обязанных идти по мосту, которые опоздали и, даже не зная, что произошло, не обращали внимания на двух кошек, сидящих на дороге под укрытием арки, Петер и Дженни остались совсем одни.
"Это хорошо", - сказал Петер, - "а там было волнительно".
Но Дженни только издала длинный вздох. Она еще совсем не была похожа на веселый маленький пучок шерсти, прижавшись к большой каменной опоре, где две ночи назад начались эти ужасные события. Петер странно посмотрел на нее. "Дженни", - сказал он, - "ты разве не рада, что всё обернулось так хорошо, мы спасены и так далее?"
Дженни опустила на него свои большие влажные глаза, и Петер увидел, что они опять как будто почти на грани плача, и что она редко выглядела такой отчаянно-трогательной.
"Ох, Петер", - стонала она. - "Я никогда в жизни не была такой жалкой и несчастной. Я ужасно запуталась..."
"Дорогая моя Дженни!" - Петер подошел к ней и сел рядом с ней, так близко, что утешительно коснулся ее. - "Что случилось? Расскажи мне. Слишком долго это огорчает и тревожит тебя".
Она два раза быстро вылизалась, чтобы взять себя в руки, и приблизилась к нему. "Не знаю, что бы я делала без тебя, Петер. Ты ведь утешаешь и успокаиваешь меня. И это действительно так. Я скажу тебе кое-что очень важное, так как передумала, но чувствую себя глупо. Вот поэтому раньше тебе не говорила. А теперь целыми днями думаю об этом и после всего, что произошло, больше не хочу ничего скрывать".
"Да, Дженни", - сочувственно уговаривал ее Петер, удивляясь, что бы это могло быть. - "О чем ты?"
"Обещаешь, что не будешь сердиться на меня?"
"Обещаю, Дженни".
"Петер", - сказала Дженни. - "Я хочу вернуться и жить у мистера Граймса", - и, прижавшись к нему, она начала тихо плакать.


Название: Re: Бездомная кошка
Отправлено: Сапфо от 03 Июня 2021, 22:16:57
Часть 17 - Дженни делает признание

Петер смотрел на Дженни, с трудом веря своим ушам.
"Дженни! Ты действительно думаешь об этом? Мы можем поехать к мистеру Граймсу и жить у него? Да, мне такое нравится".
Дженни перестала плакать и прижалась головой к Петеру, будто бы прячась от него, чтобы он не мог видеть, как ей горько и стыдно.
"Да, Петер", - сказала Дженни тихим мягким голосом, - "так ты не сердишься на меня?"
"Сердиться на тебя, Дженни? Конечно, нет. Мне очень нравится мистер Граймс, он такой веселый, жизнерадостный и добрый, в его маленьком домике много цветов, чайник поет на печи, а сам он предпочитает всегда делиться с нами. Кроме того, мне кажется, что он ужасно одинокий".
"Петер, не надо", - выла Дженни, прерывая его. - "Я не выдержу. С тех пор, как мы покинули его, это всё на моей совести. Я сделала ужасную вещь. К старости все люди в мире становятся более одинокими, чем остальные. Я никогда не забуду, как он смотрел, стоя у двери, такой покинутый и согнувшийся, звал нас и требовал вернуться. Мое сердце было почти разбито..."
"Но, Дженни", - сказал Петер, - "ты сердилась на меня, когда я сказал то же самое после того, как мы убежали. Ты помнишь, что я чувствовал себя подлым?"
"Да, Петер, конечно, помню", - сказала Дженни, всё еще пряча голову, - "и я знала, что ты это говорил искренно. Я была противная, неприятная, жестокая и отвратительная, не по-кошачьи. А ты был милый, приятный, естественный, хотел, чтобы всё было честно, и, конечно, из-за этого я выглядела и чувствовала себя еще страшнее. Вот я и заставила тебя уехать со мной в Глазго".
Петер почувствовал себя смущенным и сказал: "Я думал, что ты хотела посмотреть, где ты родилась, и увидеть родственников".
Дженни отрывисто подняла голову и сказала: "Хватит уже о моих родственниках. Ты же видел, какая та, которую мы случайно встретили. Я думаю, что их у меня тысячи, и все думают обо мне не больше, чем я о них. А еще мне казалось, что, если мы уедем путешествовать вместе, ты перестанешь думать про мистера Граймса, и я тоже. Да, мой дорогой, так мы и сделали. Я считала, что мы действительно перестанем о нем думать. И вот я убежала от него, как грубая бестия".
Она наклонилась поближе к Петеру и продолжала свое признание: "Конечно, у меня так и не получилось убежать. Где бы я ни была, куда бы я ни шла - внизу в кладовой вместе с тобой или наверху в темном кубрике, охотясь на крыс - я снова видела выражение его лица, когда он требовал, чтобы мы вернулись, и даже в сильном шуме всё продолжала слышать его голос и вспоминать, как я вела себя в обмен на его гостеприимность. А потом убедилсь, что причина того, как я себя вела, в том, что Буфф поступила со мной точно так же. А когда я услышала от тебя, что вряд ли она могла со мной так поступить, наверно, тут произошло что-то другое, и она ни в чем не виновата, у меня было очень ужасное ощущение того, что я, в отличие от тебя, всё время ошибалась, и, скорее всего, она давно уже туда вернулась, возможно, даже на следующий день, везде ищет меня и постоянно плачет, что до сих пор не может найти..."
Петер пожалел Дженни, но одновременно почувствовал некоторое облегчение, так как она опять начала становиться прежней, любила разговаривать и всё объяснять, а кроме того, он был очень рад, что она хочет вернуться к мистеру Граймсу.
"А потом", - продолжала Дженни, тяжело вздыхая и беспорядочно облизавшись один раз, - "когда я упала за борт, то думала, что это ко мне пришло наказание за грехи, что я так заслужила, и этому надо положить конец, так что, оказавшись в воде, я больше ни о чем не думала и даже не очень старалась держаться, поскольку считала, что вряд ли корабль развернется и придет, чтобы подобрать меня. Но тут появился ты, и это было уж слишком, так как я знала, что из-за меня и ты можешь пропАсть. А потом я больше ничего не помню, кроме того, что я оказалась в каюте мистера Стрекана, а ты меня мыл. Именно тогда и там я решила вернуться, и жить у мистера Граймса, чтобы он был счастлив в нашей компании, ведь я знала, что, пока не сделаю этого, в моей жизни больше ничего хорошего не произойдет".
"Я знаю", - ответил Петер. - "Сам часто думал о нем".
"Мне было так стыдно перед тобой, Петер", - сказала Дженни, - "что я не знала, когда, где и как начать тебе рассказывать о том, что я хочу вернуться. Когда мы застряли в безвыходном положении, я продолжала думать, что, если мы спустимся живыми, я сразу же тебе всё расскажу и, возможно, перестану вводить тебя в ужасные тревоги да опасности".
Петер прервал ее: "Да, это так, но мы всегда находили выход из них".
"Далеко не всегда", - мрачно ответила Дженни. - "Люди придумали смешную поговорку, что у кошки девять жизней, но это, конечно, полный абсурд. Тебе в жизни дается очень много узких ходов для бегства, а в следующий раз ты можешь получить нагоняй. Я больше не хочу тут оставаться ни на минуту. Давай поищем способ, как поскорее вернуться в Лондон".
"Дженни!" - взволнованно закричал Петер. - "Давай сделаем это немедленно, ведь еще не поздно?"
"Что ты имеешь в виду, Петер?"
"Я говорю про "Графиню Гринок". Ее можно было увидеть, когда мы были на вершине башни. Утром она была там, и из трубы выходило много черного дыма, так же, как в тот день, когда мы поднялись на борт в Лондоне. Она собирается возвращаться. Если поторопимся, то не опоздаем и можем застать ее еще до отплытия".
Дженни вздохнула и через некоторое время прижалась поближе к Петеру. "Да, мой дорогой", - сказала она, - "ты парень хороший, знаешь, что нужно делать". Потом она вскочила на ноги. "Давай бежать, Петер. Корабль может отчалить когда угодно".
И они снова побежали, теперь уже забыв все принципы и обычные кошачьи ограничения, не прячась от ветра, не применяя систему точек и тире, а прыгали, скакали, перелетали через препятствия не только со всей скоростью и ловкостью, на какую способны кошки, но и еще с чем-то, что придавало их ногам большую силу, когда дух повелевает телом.
Они бросились под железнодорожный мост имени короля Георга, мимо пароходного причала, где стояла очередь пассажиров, собирающихся в Гринок, Гурок, Инверарей и Ардришейг, вниз по деловой улице Брумело с кораблями, полными груза для разнообразных интересных мест, но ни разу не остановились, ведь они знали, что, если из трубы выходит столб черного дыма, "Графиня" в любой момент может уехать.
Они летели по набережной вдоль Клайда, по улицам Чипсайд и Пикадилли, и действительно в сотне ярдов (примерно 90 метров) впереди них была "Графиня Гринок", выпускающая облака черного угольного битума, который через некоторое время пропадал и заменялся струей белого пара, окружающего трубу, как перья, и они услышали гудок к отходу.
"Ой", - кричал Петер, - "корабль сейчас уйдет. Быстрее, Дженни, быстрее! Изо всех сил!" Они оба прижали уши к спине, вытянули хвосты назад прямой линией и буквально поглощали целые ярды, как белое и темно-коричневое пятно. Вот так они бежали!
Но при этом они могли бы опоздать, если бы у команды "Графини" в последний момент не застрял трап, который они собирались открепить от борта своего маленького грузового корабля, готовясь спустить его обратно на пристань.
Плотник мистер Фокс, которого пришлось вызвать со всеми его инструментами - молотками, резцами, полозьями, пилами, ключами, дрелями, сверлами, трещотками и рычагами - весь покраснел, пока бил, тянул да толкал, постоянно произнося "чёрт побери", "класс" и "ого", но так ничего и не смог с этим поделать. Некоторое время казалось, будто бы "Графиня" вынуждена будет или навсегда привязаться к пирсу этим трапом, или плыть, чтобы он остался торчать из борта.
Тут у мистера Фокса полностью лопнуло терпение, и, поднявшись с колен, где толкал, пилил, резал да ломал, он сильно, страстно и сердито ударил по упрямому трапу, который тут же приземлился прямо на его ноги и очень легко отделился, показывая, что именно этого всё время и хотел, но ботинки и пальцы мистера Фокса, как выяснилось впоследствии, были серьезно повреждены.
"Вот вам, парни!" - кричал он рабочим, который ждали внизу, на пристани. - "Тащите!"
И они начали тащить, как раз когда Петер и Дженни вбежали на пирс, а потом вверх по трапу. Между концом трапа и бортом корабля уже образовалось отверстие в несколько ярдов, но при такой скорости, с какой путешествовали Петер и Дженни, это было всего ничего, так что они перелетели через пространство, как пара шерстистых птиц, и с громким шумом приземлились прямо на грудь мистера Фокса, отчего он потерял равновесие, кое-как перепрыгивая с одной ноги на другую, упал и ударил спину.
"Ага!" - закричал мистер Фокс. - "Они вернулись!"
И действительно они снова оказались на железной палубе грязной вонючей "Графини". Всё было то же самое, что и тогда, когда они ее покинули, как будто оказались дома. Из кабины капитана Сурли слышался звон, треск и стук разбитой стеклянной, глиняной и фаянсовой посуды. Мистер Стрекан стоял на мостике и дежурил, его синяя шапка была отодвинута назад на кирпично-рыжих кудрях, так что нетрудно было заметить сохранившиеся до сих пор остатки фонарей под глазами. Из галереи в кормовой части доносились плавные и печальные напевы, которыми голос Милле выражал в жалобной песне-плаче горечь отъезда. Мистер Карлук появился из каюты, вытянув и задрав пальцы одной руки в виде пистолета, в то время как другая раскачивалась и работала с воображаемой веревкой.
А команда под руководством мистера Ангуса, который на носу ревел паровой лебедкой, превратила отплытие в красивый беспорядок, бросая не те канаты и провода; закрепляя другие, тоже не те; выключая то, что должно было быть включено, и наоборот; спотыкаясь о цепи, приближающиеся к якорю, чтобы его опустить; позволяя "Графине" поймать кормой течение, так что она чуть не задела экскурсионную лодку, идущую к острову Мэн, капитан которой вынужден был сказать несколько слов; так, с гудящим гудком, черным дымом, который выходил из трубы, и полным хаосом, который царил на борту, корабль кое-как поплыл обратно в Клайд, а потом держал курс вниз по реке и снова в сторону открытого моря.
Петер и Дженни не остановились, а пошли прямо назад, чтобы встретить Милле, который приветствовал их криком, после чего проделал дырку в железной банке со свежим молоком, в кладовой отрезал сустав холодной баранины, пригласил их пообедать со словами: "Клянусь, что вы просто догнали, а? Клянусь, что вы проголодались, некоторым образом. Вы принесли оплату за проезд, а?" - и ревел от смеха. - "Сколько крыс и мышей за один билет? Я думаю, что с вами всё в порядке. Клянусь, что вам хочется еще баранины. Сколько вы можете выдержать? Я дам вам всё, что нужно", - и он продолжал нарезать им еще, а потом, всё смеясь, вывернул кость, которую Петер и Дженни с удовольствием обглодали с разных концов в качестве первой хорошей еды с тех пор, как покинули корабль.
Поездка обратно в Лондон прошла без приключений и в основном была посвящена еде, сну и отдыху, так как работы для них теперь было мало. В Глазго распространился слух о царстве ужаса, которое действительно было на борту "Графини", несомненно, разнесенный какими-то выжившими одиночками, и всё крысино-мышиное население единодушно покинуло ее, а те, которые еще на берегу собирались на борт, теперь забыли об этом и обходили ее десятыми дорогами.
Мистер Стрекан, который, очевидно, чувствовал себя виноватым по отношению к Петеру и Дженни, в том, что с ними произошло, теперь относился к ним довольно недоверчиво и, кажется, почти избегал их, как будто боялся, что кто-нибудь может узнать у нашей пары, где, как и зачем он получил фонарь под глазом, а мистер Карлук очень подружился с обоими, чесал им подбородки, гладил их по голове, и Петер с Дженни обычно проводили целые часы в его каюте, наблюдая, как он готовит новую работу - рассказы о всадниках дикого запада, предназначенные для представления, которые назывались "Роджер Рутинг-Тутинг в кроличьем ущелье". Роджер стрелял своих врагов пистолетом через плечо, глядя в зеркало и этим очень удивляя их. Петер как следует объяснил Дженни, когда мистер Карлук сам поставил всё перед зеркалом для бритья, и на нее это произвело такое же впечатление, как и на Петера.
Прошло не так уж много времени, когда они свернули за северный мыс с широкими лестницами и городом Маргитом, который отчетливо виднелся у одного борта, добрались до мышиного маяка у другого - судя по названию, он был особенно очаровательным для Петера и Дженни, которые всё смотрели, как его мигалка включалась да выключалась - и вскоре они уже приплыли в устье Темзы, а потом вверх по широкой реке. Только на этот раз Петер и Дженни не использовали никаких возможностей, а за три часа до места назначения ушли и спрятались внизу, под угольной ямой, недалеко от винта, где никто не мог их найти.
Они оставались там еще долго после того, как "Графиня" причалила в Лондон, а в пять часов дня, когда на корме никого не было, проскользнули на берег через проход, где, как обычно, не было вахты, и снова оказались на твердой земле. Дрожа от волнения и предчувствия, они решили вернуться по той дороге, по которой когда-то ушли от одинокой, пахнущей геранью хижины мистера Граймса.


Название: Re: Бездомная кошка
Отправлено: Сапфо от 03 Июня 2021, 22:19:01
Часть 18 - Мистер Граймс спит

Всю дорогу домой на "Графине Гринок" Петер и Дженни разговаривали о том, как мистер Граймс будет удивлен и обрадован, когда увидит, что они вернулись, и поймет, как будет хорошо, если они пришли, чтобы остаться с ним навсегда.
Наша пара обсуждала, как это может произойти, и Дженни сказала, что было бы хорошо, если бы они вернулись к чаю, так же, как в первый визит, и, конечно, он опять пригласит их в дом, только на этот раз, если дверь будет открыта, или он захочет уйти, они останутся, возможно, будут тереться об него или усядутся в углу, сжавшись, чтобы показать, что теперь стали его кошками.
Петер думал, что можно сделать еще смешнее - если мистер Граймс уйдет из хижины на обход пристаней и складов с товарами, они смогут попасть внутрь через незапертую дверь или, возможно, даже через окно. Во всяком случае, как он представил это себе и расписал для Дженни, они уже будут там, сидя каждый на своем окне, возле горшков с геранями, когда он откроет дверь.
И он рассказал Дженни, что, когда мистер Граймс придет с улицы, его глаза еще не привыкнут к изменению освещенности, и сначала он вряд ли сможет их заметить, если они будут сидеть очень тихо, а потом вместе начнут мяукать, и он будет кричать: "Сюрприз! Сюрприз!" - как однажды было с Петером, когда в его день рождения устроили необычный праздник.
Дженни это тоже очень понравилось, особенно как Петер постарался описать довольное и счастливое выражение лица мистера Граймса, когда он, наконец, поймет, что произошло. Потом они начали разговаривать и составлять планы, какая будет жизнь, когда они устроятся и полностью будут принадлежать мистеру Граймсу.
Петер, как мужчина, больше останавливался на удивительной радости, которая у них будет при обследовании владений мистера Граймса, которыми он, бесспорно, повелевал по ночам - сотни разнообразных тюков, ящиков, мешков, пакетов, корзин и других грузов, таких, как восточные товары, упакованные в мешки из плетеной соломы, с сильным и непонятным запахом востока, огромные кучи орехов из Бразилии, которыми можно играть, катая их, и мешки с кофе и чаем, заставляющие чихать и пьянеть.
Дженни, как женщина, интересовалась приведением в порядок домашних дел, чтобы у мистера Граймса было уютно, и как привыкнуть к его образу жизни. Ведь Дженни выяснила, что быть чьей-то кошкой - это больше, чем просто принимать еду и часто быть дома или приходить с парой-тройкой мышей, если тебе повезет. Дженни объяснила, что они должны привыкнуть, когда он встает и ложится, работает и отдыхает, подгонять свои внутренние часы к его, чтобы всегда быть под рукой, если он этого хочет; они должны выучить, как ему больше нравится - чтобы они были на кровати, у него на коленях, возле его ног, сжались у печи или, возможно, на окнах; и что он предпочитал - ласкать и гладить их по голове; когда они подходили и терлись об его ноги; или прыгали на его колени и прижимались к нему. Дженни сказала, что надо было выучить много разных вещей и сделать усовершенствования, чтобы они все могли жить в мире и согласии.
Теперь выполнение этих приятных планов и грез будто предстояло в их ближайшем будущем, они поспешили вдоль пристаней через переулки, и Петер уже был почти такой же опытный, как Дженни, пересекая шумные деловые улицы, переполненные тяжелым транспортом.
И тут, видя, как страстно Дженни желает достигнуть места назначения, Петер вдруг почувствовал, что на него нашел страх чего-то недоброго. Что, если мистера Граймса там уже нет? Возможно, он потерял работу и уехал, а они больше никогда не смогут его найти? Или еще хуже, предположим, с ним что-то произошло, и его забрали в больницу? Петер вспомнил, что он был старый больной человек, и в любой момент мог упасть, удариться - много ли для этого нужно? В своих разговорах и планах на борту корабля они с Дженни не думали и не обсуждали подобных случайностей, так как Петер знал, что для Дженни будет ужасным потрясением и разочарованием, если что-нибудь пойдет не так, как им хочется.
Казалось, что подобное чувство передалось и Дженни, так как, хотя ее ноги болели и уставали от тяжелой ходьбы по грубым булыжникам да каменным дорогам, она теперь спешила вперед, даже с большей скоростью, пока, наконец, уже почти ночью они не пришли к железным воротам пристаней, которые были закрыты, указывая, что сейчас спокойное время, когда ни товары, ни грузы не приходят, чтобы разгружать их для внутреннего распределения.
Запертые ворота не представляли проблемы для Петера и Дженни, так как они смогли протиснуться в отверстие под декоративной сеткой и через некоторое время оказались с другой стороны, прямо в огромном районе пристаней. Если не считать полудюжины товарных вагонов, стоЯщих цепочкой на запасном пути, там было пусто, и длинные арочные гаражи виднелись вдали, как горная цепь, при слабом свете неполной луны и кучки ранних звезд, рассыпанных по небу.
Дженни уже увидела что-то, это заставило ее остановиться и тяжело вздохнуть от волнения. "Посмотри туда, Петер!" - закричала она. - "Внизу, в конце".
Петер посмотрел, куда показала Дженни. Очень далеко, в самом конце забора, темноту пронизывал единственный тонкий луч желтого света.
"Вот так", - сказала Дженни, тяжело дыша. - "Это из хижины. Может быть, он там. Ах, Петер, какое облегчение для меня!"
Но теперь, когда цель, к которой они так стремились, была уже видна, они не спешили вперед, очертя голову и беспорядочно, а по какой-то причине, которую до поры до времени сами еще не могли понять, медленно и спокойно шли в сторону манящего желтого света.
Это освещение действительно было в хижине, как они увидели, когда почти достигли двери, на потолке висела одна электрическая лампа без абажура. А когда они совсем приблизились, то услышали и громкие голоса, доносящиеся оттуда, как будто происходил какой-то спор, но они никого не видели, а во всем остальном хижина не изменилась с тех пор, как они ее покинули. С каждой стороны двери были два длинных ящика с красными геранями, а в окно даже можно было увидеть горшки с розовыми, белыми, цвета лососины и оранжевыми цветами. Но, кроме непонятных голосов, ни один из которых не напоминал мистера Граймса, поблизости не было никаких признаков жизни.
Но тайна того, кто разговаривал внутри, раскрылась сразу же, как только они приблизились к порогу, когда голоса вдруг сменились музыкой веселой походной песни из какой-то небольшой оперетты.
Петер сказал: "Это беспроводное радио. Возможно, он ушел, а свет и радио оставил включенными, так как собирался сразу же вернуться. Все-таки мы можем его удивить, Дженни. Я надеюсь, что дверь открыта".
Но Дженни в ответ издала тихое горловое ворчание, и Петер, повернувшись к ней, увидел, что ее хвост раздулся, а шерсть в задней части шеи поднялась дыбом.
"Дженни!" - закричал он. - "Что случилось?"
"Я не знаю..." - ответила она. - "Ой, Петер, я просто боюсь..."
Петер сказал мужественно: "А я нет", - хоть и сам не был уверен в этом. - "Чего тут бояться? Я войду первый", - он подошел к двери и облокотился на нее плечами. Задвижка была недостаточно закрыта и под давлением поддалась, громко щелкнув, а скрипучая дверь качнулась и слегка открылась, что было достаточно для Петера, чтобы заглянуть внутрь.
Комната была чистой и аккуратной, а на столе пусто, как будто ночью мистер Граймс ничего не ел. Герани во всех горшках росли обильно, богато, цвели сочно, их листья были плотные и бархатистые, а каждый цветок издавал такой запах, что вся комната была наполнена сладким, приятным и немного острым, как перец, ароматом герани.
Когда его глаза привыкли к яркой лампе, висящей над головой, Петер увидел мистера Граймса. Он лежал на кровати спокойно, держа свои грубые старческие руки поверх одеяла, и, очевидно, крепко спал. Когда Петер увидел это, его сердце было чем-то тронуто. Слезы навернулись на его глаза, так как он подумал, что никогда еще не видел никого более красивого.
Сначала в его голову пришла мысль: "Он похож на короля", - но потом она сменилась гораздо более смелой: "Нет, он похож на святого". Белоснежные волосы были убраны со лба, и необыкновенная прелесть была вокруг его рта и в нежности, с которой веки закрывали его глаза, а Петер знал, что в них так много доброты. Белые усы спускались вокруг губ двумя нежными линиями, а тонкий изогнутый нос и положение головы на подушке придавали его лицу серьезное и нежное выражение старого мудреца, в то же время наполненное непреодолимым чувством спокойствия и величия. От чистого, ничем не потревоженного лба до расслабленных отдыхающих рук - нигде не было видно горечи или возмущения против своей судьбы. Пришло что-то благородное и коснулось мистера Граймса.
Петер не знал, сколько времени смотрел, как будто не мог отвести от него глаз. Потом радио, которое всё еще продолжало играть, временно затихло и вернуло его к действительности. Петер повернулся к Дженни, которая была сзади, и заговорил тихим голосом, как ты всегда делаешь, когда ребенок спит:
"Тише. Он спит. Но мы всё равно его удивим. Когда проснется, мы будем здесь, и он нас увидит".
Но Петер ошибся. Мистер Граймс не спал.
Всю ночь со включенной электрической лампой наверху Дженни сидела в углу, печально сжавшись, и плакала, что добрый старик, который дружил с ней, теперь не узнает, как она вернулась. Петер сидел рядом и старался успокоить ее словами, иногда сочувственно умывая ее парой-тройкой облизываний или просто молча прижимаясь к ней всем телом. Он чувствовал, что она дрожит от горя, и хотел сделать для нее как можно больше. По крайней мере, ему показалось странным, что мистер Граймс может быть таким довольным и спокойным, когда Дженни вся дрожит и страдает.
Радио продолжало неизменно играть до полуночи, а потом прекратило и снова заработало только рано утром, разбудив Петера, который спал, несмотря ни на что. На рассвете за дверью послышались голоса и шаги, а через некоторое время кто-то позвал:
"Где ты, Билл? Что ты делаешь со включенным светом и работающим радио в это время? Мы пришли за ключами".
Это был бригадир в компании двух портовых рабочих, и, увидев, что дверь открыта, они начали заходить, а бригадир сказал: "Алло! Алло! Постойте там, парни. Мне это не нравится. Послушай меня, Билл! Билл Граймс! Ты что, заболел?"
Один из рабочих сказал: "По-моему, болезнь бедного старика оказалась смертельной".
"Да, кажется, это действительно так".
Все трое сняли шапки и вошли внутрь с неловким колебанием, как будто теперь, когда уже не осталось ни малейших сомнений, они всё еще боялись, что могут потревожить мистера Граймса. Бригадир с мрачным выражением сочувствия и беспокойства на лице, покрытом морщинистой кожей, изучал эту странную сцену - спокойную фигуру в кровати, веселые и милые разноцветные растения, пеструю, как тигр, кошку с маленькой головой, блестящими влажными глазами и белоснежной шеей, и белого, как сметана, кота с широкой головой и плечами, без единого пятнышка или метки.
Потом он выключил радио и одновременно погасил свет, чтобы только блеск раннего восхода виднелся в окнах. "Да", - сказал он, - "всё так. Никого, кроме этих двух верных кошек, не было здесь, чтобы облегчить его одиночество в последние часы и быть рядом с ним, когда пришел конец".
Слова бригадира поселили тоску в сердце Петера. Он утешал себя только тем, что Дженни ничего не поняла из того, что говорил бригадир, а также радовался, что тот не знал, что даже такого утешения у мистера Граймса не было, и, когда пришел конец, он лежал на кровати в одиночестве.
Бригадир осторожно натянул одеяло на плечи и голову мистера Граймса, а потом стал ходить по комнате, делая небольшую уборку и отдавая последние почести. Один из рабочих наклонился перед тем, как уйти, и погладил Петеру уши. "Да, кошечки, вы знаете, не так ли?" - спросил он. - "Теперь вам нужен новый дом и кто-нибудь, чтобы кормить и ухаживать. Вот так... Сначала надо посмотреть то, о чем он как следует заботился, а потом мы подумаем, что делать с вами. Старый Билл хотел, чтобы о его друзьях помнили..."
Он и оба портовых рабочих спокойно вышли, оставив дверь открытой.
Петер сказал Дженни: "За ним надо ухаживать. Я слышал, что сказал бригадир. Не надо так огорчаться. Мы пришли как можно быстрее".
Но Дженни не хотела успокаиваться. Она ответила: "Он поделился с нами едой, был гостеприимным. Он говорил с нами очень мило, добродушно и требовал, чтобы мы остались с ним. А я и сама над ним посмеялась, и тебя заставила убежать. Петер, Петер! Как меня можно простить? Разве ты не видишь, что, если бы я так не поступила, мы бы остались, и всё было бы по-другому? Возможно, у него даже было бы на что жить, вместо того чтобы лежать больным и ждать смерти. Даже если так, мы были бы здесь, рядом с ним, а возможно, побежали бы за помощью для него. Ох, как я хочу умереть..."
Она снова замолчала, и Петер, сидя рядом с ней, сам обдумывал, что нужно делать. Он чувствовал, что, если не найдет какого-нибудь способа отвлечь ее от этих мыслей, она может сидеть тут, плакать и размышлять, хотя уже больше невозможно помочь этому, или даже сама будет горевать и умирать от голода. Он знал, что они никогда не забудут той бездумной жестокости, в которой слишком поздно раскаялись; что жизнь не судит за то, как ты себя чувствуешь и что хочешь делать, чтобы возмещать старые ошибки, а просто продолжается; и чаще бывает тяжело из-за того, что слишком поздно, чем из-за того, что слишком рано... Выполнять хорошее дело или проявлять милосердие нужно немедленно. И он знал, что должен помочь Дженни сразу же.
Наконец, он сказал: "Дженни, нам тут больше делать нечего. У меня есть желание... Я хочу домой".
"Домой?" - переспросила она, как будто это слово было чужим и незнакомым для ее ушей.
"В Кавендиш-мяу", - сказал Петер, а потом добавил: "Это будет простой визит. Я увижу мать, отца, няню, возможно, снаружи, временно. Мы просто можем пройти мимо и заглянуть".
"Да", - сказала Дженни мрачным обиженным голосом, - "можешь идти".
"Я не хочу идти один, Дженни... Боюсь. Ты должна идти со мной. Я люблю тебя, понимаешь? Как ты заставила меня ехать в Глазго, так я заставляю тебя помогать мне. Я еще не такой кот, чтобы ходить по Лондону самостоятельно. Я потеряюсь, даже не уверен, что смогу найти дорогу, еду или безопасное место для ночлега. Дженни, помоги мне. Я так хочу еще раз их увидеть".
Дженни тут же изменилась. Ее маленькое гибкое тело перестало болезненно, слабо, тяжело наклоняться и снова встряхнулось. Как обычно, когда много двигалась, она села и несколько раз облизала спину, а потом сказала: "Если ты действительно любишь меня, Петер..."
"Да, Дженни, конечно, люблю!"
"Тогда я пойду с тобой, если ты попросишь".
Петер подпрыгнул и выглянул в окно. На расстоянии, внизу у товарных вагонов, стоЯщих на запасном пути, он увидел бригадира, двух портовых рабочих, человека с черной сумкой и еще целую группу приближающихся людей.
"Я думаю, что нам лучше уйти сейчас", - сказал он, - "пока они еще не пришли".
Больше не говоря ни слова, Дженни встала, и они выскользнули из двери, но на этот раз было заметно, что прокладывал дорогу Петер, а Дженни следовала за ним. Они быстро свернули за хижину, потом попеременно бежали и шли вниз, к береговой линии пристаней и гаражей, скоро добрались до железных ворот пирса, которые теперь были открыты, и вышли через них обратно на улицу.


Название: Re: Бездомная кошка
Отправлено: Сапфо от 03 Июня 2021, 22:21:03
Часть 19 - Снова Лондон

Петер только наполовину хотел домой. Ведь мальчик и кот так в нем смешались, что Петер больше совсем не был уверен в том, кто он на самом деле.
В течение всего путешествия на борту "Графини Гринок" и последующих приключений Петер не раз думал о матери, отце и шотландской няне, удивляясь, как они могут жить, когда его нет, и есть ли у них какое-нибудь объяснение его загадочного исчезновения. Конечно, никто, даже няня, которая тогда была совсем рядом, не мог и подумать, что он практически на ее глазах вдруг превратится из мальчика в белоснежного кота, тут же будет выброшен ею на улицу и станет бродягой.
Он думал, что, возможно, они сообщат в полицию или, считая, что он убежал, поместят объявление в частном разделе газеты "Таймс" примерно такого содержания: "Петер! Возвращайся, мы всё простим. Мать, отец и няня", - или оно будет написано официальными словами: "Если кто может дать информацию о местонахождении мистера Петера Брауна, пропавшего из дома № 1а, сквер Кавендиш-мяу, Лондон, просим сообщить полковнику Алистеру Брауну и миссис Браун по указанному адресу за вознаграждение".
Но в основном, когда он думал о тех, кто остались дома, не верил, что они будут скучать, конечно, кроме няни, которая занималась им практически с утра до вечера, не считая тех часов, когда он был в школе, а теперь исчез, и ей нечего делать. Отец так много времени не был дома, что, кроме редкой и случайной вечерней возни, он вряд ли заметит разницу. Что же насчет матери, у Петера всегда было грустно и тяжело на сердце, когда он думал о ней, так как мать была красивая, и он очень любил ее. Но эту печаль он обычно связывал с воспоминаниями о далеком прошлом, которое было давно. Оглядываясь назад, на жизнь, которая была в те с трудом вспоминаемые дни, он чувствовал себя уверенным, что мать сначала будет немного несчастной, когда увидит, что его нет, но, кажется, у нее никогда не бывает достаточно времени, и, возможно, теперь она быстро к этому привыкнет.
На самом деле его семьей давно уже стала Дженни, к которой он всё больше и больше обращался за советами, помощью, общением, доверием и любовью. Да, она любила поболтать и была далеко не самой красивой кошкой в мире, но в ней было такое привлекательное и располагающее изящество, что Петер чувствовал себя довольным и счастливым, когда они спали, прижавшись друг к другу, или даже когда он только смотрел на нее, и видел милые позы, добрые глаза, умудренное опытом лицо и мягкую белую шею.
В мире было полно разнообразных красивых кошек, экземпляров с наградами, изображения которых он видел в иллюстрированных журналах, когда были выставки кошек. По сравнению с ними Дженни казалась простоватой, но эту ее обаятельную простоту он бы не обменял на всю красоту мира.
Его новоприобретенная кошачья личность тоже не стремилась к возвращению в Кавендиш-мяу в поисках дома, хотя, будучи котом, он, в некотором смысле, теперь стал жертвой любопытства, что произошло без него, и чем все занимаются. Но он совершенно точно знал, что отец и мать - такие люди, которые практически не интересуются животными и вряд ли нуждаются в них, поэтому им трудно будет предложить приют нашей паре бродячих кошек, пришедших откуда-то с улицы, то есть ему и Дженни.
Предложение Петера, чтобы Дженни была вместе с ним в путешествии домой в Кавендиш-мяу, больше всего было порождено воспоминанием, что, когда он был недоволен и огорчен их отношением к мистеру Граймсу при первой встрече с ним, она смогла заинтересовать и отвлечь его, предложив путешествие в Шотландию. А когда он увидел, в какое затруднительное положение она попала от горя и вины из-за судьбы этого бедного старика, Петер вырвал этот лист из книги ее опыта, надеясь, что она перестанет думать о трагедии, особенно о том, что сама принимала в ней участие. Казалось, он инстинктивно узнал, что на самом деле ничего не могло бы сдвинуть ее с этого места, кроме его признания в любви.
Во всяком случае, после того, как они пошли искать Кавендиш-мяу, стало ясно, что теперь она в более веселом настроении, и хочет помочь ему достигнуть цели.
Кошкам нелегко двигаться в большом городе, особенно при длинных путешествиях, и Дженни не смогла бы помогать Петеру искать обратную дорогу в Кавендиш-мяу, так как она там не жила и даже никогда не была, поэтому не могла использовать свой домашний рефлекс, что-то типа автоматического искателя, который проявляется через чувствительные усы и дает ей возможность точно путешествовать в любые места, где она когда-то проводила время.
По крайней мере, у Петера была уникальная для кошек способность понимать всё, что говорят люди, окружающие его, и возможность читать вывески, такие, как, например, появлялись на автобусах и общими фразами объясняли, куда они едут. Если ты будешь идти в эту сторону, обязательно попадешь в то же самое место назначения или его окрестности. При первой тревоге, оказавшись котом, выброшенным на улицу, Петер убежал далеко от дома, совершенно не обращая внимания на вращения и повороты, которые делал. Несмотря на это, он прекрасно знал свои окрестности, так что, когда доберется до улиц Оксфорда и Риджента, свободно найдет дорогу.
Тем не менее, когда дошло до практического знания города, и как спасать свою шкуру, есть, пить, спать, Дженни всегда оказывалась бесценной.
В дороге он узнал от нее важные вещи, которые нужно знать о собаках, как с ними обращаться и, что, например, надо опасаться любых терьеров, а простых уличных дворняжек следует презирать. Собаками на поводках лучше всего пренебрегать, даже если они поднимают ужасный шум, ревут, угрожают, рычат и напрягаются. Они, конечно, делают так только из-за того, что поводок унижает их достоинство, поэтому они вынуждены изображать из себя то, чем бы они были, если бы стали свободными. Они точно так же себя вели, увидев другую собаку, и всё это, как сказала Дженни, только множество лжи и обмана, поэтому она не обращала на них ни малейшего внимания.
"Никогда не убегай от собак, если можешь сдержаться", - посоветовала она Петеру, - "так как большинство из них полуслепые, но, несмотря на это, склонны быть истеричными и гоняться за всем, что движется. Но, если ты не убежишь, а будешь твердо стоять на месте, возможно, они пройдут мимо и притворятся, что не видят и не чуют тебя, особенно если уже сталкивались с нами раньше. У собак хорошая память.
Маленьких собак ты можешь удержать на месте, ударяя их, как будто дерешься, только беги, выпустив когти, бей быстро и сильно, так как большинство из них боятся, что им выцарапают глаза, и не любят, когда их хватают за нос, ведь он у них очень чувствительный. Например, вот этот ищет неприятности, и я сейчас покажу тебе, что я имею в виду".
Они шли по улице Сетл возле Уайтчепеля и искали еду, когда жирный откормленный шотландский терьер с лаем выбежал из двери и стал очень сильно атаковать их, визжа, тявкая, прыгая, бросаясь короткими перебежками, постоянно щелкая зубами, хвастаясь, пугая и напуская на себя храбрость.
Дженни спокойно сидела на дороге, глядя на врага с унизительным равнодушием, которое он принял за страх, унижение и раболепство, что придало ему достаточно смелости, чтобы приблизиться до пределов досягаемости, рискуя на самом деле схватить Дженни зубами. Как вспышка молнии, ее лапа выскочила три раза, пока она отклонялась от нападения настолько далеко, чтобы шотландский терьер промахнулся. Через некоторое время он с порезами на носу и под глазом убежал в безопасное прикрытие двери, крича: "Помогите, убивают! Караул!"
"Идем", - сказала Дженни Петеру. - "Теперь мы можем выходить. Через минуту увидишь". Петер давно уже научился не отвечать ей, особенно когда что-нибудь требовало времени в долях секунды, и быстро побежал за ней, чтобы быть вне досягаемости, когда хозяйка пса, не очень аккуратная женщина, очевидно, владелица старой фруктовой или овощной лавки, вышла и бросила в них лоханку, полную воды, но промахнулась благодаря мудрости и быстрым действиям Дженни.
"Я давно не тренировалась", - сказала Дженни, как раньше, хвастаясь Петеру. - "С третьим ударом промахнулась. Но все-таки они убегают с криком о помощи, и, если ты останешься на месте, обязательно получишь, хотя, как ты видел, и не от них. А тебе не всегда нужно это делать. Часто они воспитываются вместе с кошками или привыкают к ним, и просто любопытные, или хотят поиграть, поэтому подходят, тяжело дышат, сопят, обнюхивают, размахивая хвостами - это, если ты знаешь, обозначает, что они довольны и дружелюбны, а не сердиты, взволнованы или нервничают о чем-нибудь, как бывает у нас. Тогда ты можешь устоять перед ними и притвориться, что не замечаешь; попробовать уйти или подняться на такую высоту, что они тебя не достанут. Например, я обычно не обращаю внимания, когда их мокрый холодный нос возится в моей шерсти, а просто даю им небольшой легкий удар лапой как напоминание, что мы совершенно разные виды, и их игры полностью отличаются от наших".
"А если предположить, что это большая собака", - сказал Петер. - "Вроде тех, что в Глазго?"
Дженни немного вздрогнула. "Ох!" - сказала она. - "Не напоминай мне о них. Как я уже говорила, каждый раз, когда увидишь бультерьера, беги, а лучше начинай подниматься. Множество других ты можешь обмануть и напугать, раздувшись и притворяясь, что ты больше, чем на самом деле. Дай, я тебе покажу. Ты мог бы научиться этому намного раньше, так как нельзя сказать, когда тебе это понадобится".
Они шли по улице Патерностер с ее широкими открытыми пространствами из-за бомб, и Дженни перебралась по низкой плите в сорняки и огненные цветы, которые росли там. "Теперь", - сказала она, - "делай то же самое, что и я. Вдохни воздух, вот так. Теперь надувайся, одновременно задерживая дыхание. Это трудно. Давай, попробуй сам".
Когда она это сказала, Петер действительно раздулся почти вдвое больше своего размера, как и Дженни, превратившись во что-то типа кривого шерстяного шара. Он был уверен, что выглядит очень огромным, совсем неровным, и чувствовал себя как дурак. Об этом он сказал Дженни, добавив: "Я думаю, что это глупо".
Она ответила: "Совсем нет. Ты не понимаешь этого, но действительно выглядишь угрожающе. Наоборот, предупреждающая борьба имеет очень большой смысл. Если ты можешь победить без борьбы, или враг так боится тебя, что даже не может ее начать и уходит, борьбы вообще нет, а это самое лучшее. Такое дело совсем безвредно, и всегда можно его попробовать, даже с другими кошками. Ведь, несмотря на то, что там только воздух да шерсть, это всё равно заставляет тебя испуганно уползать, когда кто-то делает такое с тобой".
Вдруг Петер вспомнил Демпси, как ужасающе выглядел этот искалеченный ветеран множества битв, когда раздувался, полностью изгибался и начинал угрожать.
"Во всяком случае", - закончила Дженни урок, - "если может не сработать, наполняться воздухом полезно, так как ты готов издать превосходный пугающий боевой клич, и чаще всего сработает, если твой организм успеет издать его раньше, чем любой другой. Собаки обычно пятятся назад и помнят его до следующей битвы".
Проходя по этой части Лондона, Петер выяснил, что кошки в основном очень похожи на людей. Некоторые из них жалкие, маленькие, придирчивые, и всегда стоЯт на своем, даже если их вежливо просят поделиться; другие терпеливые и гостеприимные, весело говорят: "Конечно, можно войти. Тут полно свободного места", - даже раньше, чем Дженни успеет закончить свою тихую просьбу о разрешении остаться. Некоторые снобы отказываются общаться с тобой, если ты бродяга, другие сами когда-то были бродягами, вспоминают свои трудности и сочувствуют тебе; бывают сварливые кошки, настолько испорченные, что им всегда хочется драться, другие дерутся только в шутку, чтобы доказать собственное превосходство; а многие добродушные кошки, принадлежащие мясникам, ресторанам, столовым или зеленщикам, приведут тебя к еде, поделятся с тобой всем, что у них есть, или дадут тебе совет, где можно перекусить.
Петер также научился не только у Дженни, но и на своем горьком опыте остерегаться детей, особенно самых маленьких, которые еще не понимают кошек, или даже больших с жестоким характером. А так как ты заранее не можешь сказать, какие они, будут ласкать тебя или дразнить, у тебя нет выбора, если ты лондонский бродяга, кроме как действовать в интересах собственной безопасности.
Этот горький опыт Петер приобрел не очень приятным образом, когда они проходили через переулок Петтикот в Уайтчепеле, где маленький неаккуратный мальчик играл в канаве возле магазина рыбы с картошкой. Он был такого же возраста, как Петер, или, точнее, как Петер был до удивительного превращения, которое с ним произошло, такого же роста, и позвал его, когда они быстро проходили мимо: "А вот и кошечки. Иди сюда, белый".
Прежде чем Дженни предупредила его или тихо сказала: "Петер, будь осторожнее!" - он доверчиво подошел, так как этот мальчик напоминал его самого, и вспомнил, что он любил всех кошек, которых видел на улице, особенно заблудившихся бродяг. Он подошел и поднял голову и лицо, чтобы его погладили. Через некоторое время его телу от головы до ног стало очень больно, и он даже подумал, что скоро может умереть. Он закричал не то от боли, не то от страха, так как пока еще не знал, что с ним произошло.
Потом он понял, что этот мальчик сильно сжал пальцы и тянул его за хвост. Никогда он еще так сильно не страдал от боли, как сейчас.
"А теперь", - противно смеялся мальчик, - "посмотрим, как ты сможешь уйти".
С криком ужаса и обиды, вонзая когти в трещины на дороге, Петер приложил большое усилие, чтобы кое-как вырваться и убежать, предполагая, что хвост остался в руках у мальчика, и только потом, когда пробежал половину квартала, смог определить, что он всё еще торчит сзади в целости и сохранности.
Тут Петер открыл еще одну вещь о кошках, которой раньше не знал. Если тебя тянут за хвост, это включает в себя не только боль, но и унижение. Он никогда не чувствовал себя таким маленьким, обиженным и опозоренным, да еще и перед Дженни. Он боялся, что теперь больше не может смотреть на нее. Это гораздо хуже, чем, когда он был мальчиком, его ставили в угол, грубо разговаривали с ним, щипали за уши или ломали суставы при всей компании.
Помогло выдержать то, что Дженни как будто всё поняла. Она не говорила с ним сочувственно, что Петер в это время вряд ли смог бы перенести, и даже не очень смотрела на него, а просто шла рядом, занимаясь своими делами и немного притворяясь, что его тут нет. Это помогло - постепенно боль и воспоминание начали исчезать, и, наконец, когда прошло много времени, Дженни посмотрела сначала в ясное небо, потом на него и сказала: "Ты знаешь, я думаю, что ночью может быть дождь. Что говорят твои усы?" - а он вытянул усы вперед, сморщил кожу на спине, как будто предсказывая погоду, и ответил:
"Пара-тройка дождей, возможно, будет. Нам лучше добраться до сквера Кавендиш побыстрее, пока он не начался. Смотри сюда! Вот наш автобус, который сейчас уходит. Мы не ошибемся, если пойдем в ту же сторону".
Это была "семерка", и на вывеске впереди написано: "Улица Оксфорд - мраморная арка".
"Улица Оксфорд пересекает улицу Риджент, потом идет улица Принца, и, если мы повернем вверх по улице Принца, обязательно придем в сквер", - объяснил Петер, - "а оттуда уже рукой подать до Кавендиш-мяу и домой".
Дженни, как эхо, повторила слово "домой" таким печальным и тоскливым голосом, что Петер резко посмотрел на нее, но она больше ничего не сказала, и, быстро продвигаясь мелкими шагами от магазинной двери до магазинной двери, наша пара вскоре прошла из Холборна по улице Новый Оксфорд на улицу Оксфорд, и потом через улицу Риджент на улицу Принца, где они повернули вверх, прямо в сквер Кавендиш.


Название: Re: Бездомная кошка
Отправлено: Сапфо от 03 Июня 2021, 22:25:41
Часть 20 - Элита сквера Кавендиш

Теперь, когда, наконец, они оказались в сквере, Петер страстно желал поторопиться в Кавендиш-мяу. Ведь близко к дому опять были все виды, которые он хорошо знал - маленький овальный парк, окруженный высокими зелеными кустами, посаженными так близко друг к другу, что эта живая изгородь не пропускала никого, кроме кошек, и давала проход только через железные ворота на севере.
Здесь, как и во всех маленьких садах, часто бывали няни, которые вязали у колясок, а дети играли в безопасности от транспорта, проходящего по внешним улицам. Вокруг этого овала он узнал спящие домА с трех сторон от сквера, они все были величественного вида и изящные, даже несмотря на то, что один, разбитый и разрушенный бомбами, прятал свои раны да пустоты за нетронутыми внешними стенами, дверями и заколоченными досками окнами, производя впечатление, как будто он закрыл глаза и не хочет, чтобы его тревожили.
Там впереди всё так же стоял высокий полицейский мистер Вигго, радующий глаз круглым голубым шлемом, синим плащом и чистыми белыми перчатками; почтальон мистер Легг выходил из дома № 29; товарный вагон поворачивал за угол от кооператива; и Петеру казалось, что в любой момент он увидит шотландскую няню в жестком от крахмала бело-голубом чепце "гленгарри" с развевающимися синими лентами, идущую строевым шагом из Кавендиш-мяу в сквер, а может, даже самого себя, которого она держит за руку и немного тянет, ведь он не любил, когда с ним обращались, как с маленьким ребенком.
Вот так всё и было. Еще немного дальше он мог бы увидеть свой дом, который, кажется, покинул очень давно. И он сказал: "Скорее, Дженни! Давай поспешим. Мы уже почти пришли".
Но ей это не очень понравилось, и Дженни вынуждена была предупредить его, сдерживая нетерпение, так как, прежде всего, это была новая территория, на которую они пришли чужими, и им следовало шагать мягко, соблюдать манеры, знакомиться, кроме того, вежливо отвечать на вопросы и слушать, что могут говорить местные жители. Только потом они будут свободно идти, куда им хочется, если важные члены общества согласятся их принять. А бросаться, очертя голову, через район, который, очевидно, населен множеством кошек [возможные прототипы - звезды английской и американской эстрады], не останавливаясь, чтобы развлечься - это только может привести их к неприятностям.
"Это займет немного больше времени, Петер", - сказала Дженни, - "но все будут очень огорчены, если мы не остановимся и не объявим о себе. Помни, что мы тут чужие. Спокойно иди вместе со мной вокруг сквера, и мы посмотрим, что они говорят. Надо настроиться на их волну".
Петер не очень понимал, что Дженни имела в виду, пока они не добрались до прохода возле дома № 2а, где жил сторож, который одновременно был дворником и владельцем ключей в маленькие садики. Тут он впервые встретился с чудесами кошачьего общения посредством усов-антенн. Это похоже на радио. Они что-то обдумывают, и через некоторое время ты знаешь, что они говорят, или, по крайней мере, думают, что говорят, так как это проходит через твои усы или вибриссы - чувствительные волосы, растущие у тебя над глазами. Потом ты обдумываешь ответ, и он приходит к ним. Это работает только на небольших расстояниях, и тебе на самом деле надо быть как можно ближе к кошке, с которой ты общаешься, но все-таки работает.
В то время, как дворник ушел, его кот остался дома, сидеть возле окна, и Петер с удовольствием узнал большого черного кота с белым пятном на груди и огромными зелеными глазами, которого очень часто видел, когда жил возле сквера. Потом догадался, что кот за окном передает им, как будто по радио, ведь окно было закрыто, и он не мог ничего услышать, но ясно, как день, понял, что говорил кот: "Меня зовут мистер Блэк. Можно просто Блэкки. Я веду здесь все свои дела. А вы бродяги или домашние кошки из других окрестностей с простым визитом?"
Петер почувствовал, что Дженни вежливо ответила: "Бродяги".
"Ага!" - большие круглые глаза внимательно смотрели на них через оконное стекло, когда мистер Блэк передавал по радио следующий вопрос: "А вы просто идете мимо или думаете остановиться здесь?"
Петер больше не мог сдерживаться и, совершенно забыв все предупреждения Дженни, передал сообщение на своей волне: "Я здесь живу. То есть несколько севернее, в Кавендиш-мяу. Ты помнишь меня? Я Петер Браун из дома № 1а. Мой отец - полковник Браун..."
Мистер Блэк прервал. У него было очень подозрительное выражение лица. "Петер Браун, говоришь? Вряд ли когда-нибудь в своей жизни я видел тебя раньше, а ведь я знаю практически всех в округе. Брауны никогда не держали кошек. У них есть маленький мальчик, но теперь он ушел из дома. Послушай, умный приятель, если ты хочешь разбить окрестности ложью и притворством, дай, я тебе скажу..."
Но тут удачно вмешалась сообразительная Дженни: "Это мой друг просто воображает. У него такая игра воображения. Он всегда играет в нее".
"Хорошо", - сказал мистер Блэк, - "если это так. У нас в окрестностях снобов практически нет, но в настоящее время тут полно бродяг".
"Мы недавно вернулись из Глазго", - сообщила Дженни не совсем к месту, как показалось Петеру, который еще должен был понять, что она хорошо знала, о чем говорить, чтобы как можно больше заинтересовать кошек.
Мистер Блэк заинтересовался: "Глазго? Не может такого быть. Я когда-то знал там много кошек. Как вы приехали?"
Петер уже пришел в себя после ошибки и понял, что может ответить на это. Он гордо передал: "Мы плавали по морю", - используя фразу, которую выучил, слушая матросов на борту "Графини". - "На корабле "Графиня Гринок", Глазго-Лондон".
Мистер Блэк выглядел увлеченным. "Хорошо, хорошо", - сказал он. - "Тогда, возможно, вы оба знаете эту дорогу. Однажды я принадлежал моряку - точнее говоря, кажется, матросу палубного типа. Он работал на пароме, который ходит между деревнями Девонпорт и Торкросс. А знаете ли вы, что это работает с помощью подводного кабеля, который проложен с одного берега на другой?"
Дженни вежливо заметила, что не знает, и вообще она никогда не слышала о такой удивительной вещи!
"Да, так и работает", - настоял мистер Блэк. - "Я не думаю, что это можно назвать плаванием, но, так как у нас, некоторым образом, много общего, я предполагаю, что будет хорошо, если вы останетесь. Разбомбленное здание № 38, где живут многие. Скажите им, что я говорю: будет хорошо, если вы останетесь там. И запомните, что вы должны подчиняться принципам соседних окрестностей, иначе вылетите отсюда оба. Первый принцип, который нужно запомнить - не опрокидывать мусорных ящиков по ночам. Жители этого не любят и жалуются мистеру Клеггу. Этот человек ухаживает за мной. Он хозяин парка, сквера и так далее. Кроме того, нельзя драться. Это тоже мешает жителям. Если вам хочется драться, перейдите на улицу Вигмор или в Манчестерский сквер. Там всё время идет борьба. А мы стараемся сделать окрестности спокойными и приличными. Две девушки, которые живут внизу, в доме № 52, очень чувствительные, и, если вы достаточно жалобно попросите, иногда могут дать молоко. Скажите, как вас зовут?"
"Дженни Боулдрен", - ответила Дженни. - "Знай, что я наполовину шотландка, а моего друга зовут Петер".
"Это действительно так", - прервал мистер Блэк. - "Тогда продолжайте..." И он начал решительно умываться.
"Ну, вот", - сказала Дженни со спокойным удовольствием, когда они медленно шли дальше. - "Видишь? Теперь мы знаем место, куда можно идти, как раз подходящий случай. Привет, дорогие мои! Желаю вам обеим долгой жизни и хорошего здоровья".
Два последних высказывания были обращены к двум кошкам с кольцеобразными хвостами и метками в виде лиры на голове, которые сидели на окне нижнего этажа дома № 5, как всегда, еще с тех пор, когда Петер жил по соседству, умывались, подмигивали, мурлыкали и следили глазами за людьми, которые приходили и уходили.
Их ответ на вежливое приветствие Дженни мягко и сонно доносился через окно, и часто было трудно понять, кто из них говорит.
"Я Шин".
"Я Шилла".
"Мы близнецы".
"На самом деле мы с Украины".
"Нам никогда не разрешают выходить из дома. А вы говорили с мистером Блэком?"
Так как это был первый вопрос, обращенный к ним и как будто заданный обеими, Петер взял ответ на себя и сказал: "Да, говорили. Он очень добрый, и сказал, чтобы мы остались".
Если бы вздохи можно было передавать по радио, кажется, именно это потом дошло до усов Петера и Дженни: "Ах, хорошо! Мы всегда говорим, что не знаем, во что превращаются окрестности. Всё было иначе, когда мы приехали. Исключительно".
"Запомните - не опрокидывайте мусорных ящиков. Бродяги!"
"Желаю вам обеим долгой жизни и хорошего здоровья!" - еще раз вежливо пробормотала Дженни, когда они скрылись из виду, а потом добавила: "Глупые снобы!" Из дома № 5 послышалось тихое сердитое ворчание.
"Настоящая порода", - сказала Дженни. - "Мне бы хотелось знать, давно ли она появилась, и как выглядели их предки, когда мои были египетскими святыми. Кстати, где находится Украина?"
"По-моему", - не очень уверенно ответил Петер, - "где-то между Россией и Турцией".
"Россией?" - удивленно переспросила Дженни. - "И они еще говорят о том, во что превращаются окрестности".
"Желаю тебе долгой жизни, хорошего здоровья и всех удобств", - сказал Петер, как его научили, имбирного цвета кошке со светло-зелеными глазами, сидящей за железной решеткой перед домом № 11, аккуратно закрутив хвост. Он знал, что это кошка уборщицы миссис Боббит. Он часто видел ее там и даже пробовал гладить. А теперь подошел и коснулся ее носом.
Имбирного цвета кошка сказала: "Хорошо говоришь, малый. Очень приятно в наши дни найти кого-нибудь с хорошими манерами. Тебя учили как следует. Запомни, что манеры лучше всего помогают преуспевать в жизни. Я очень рассердилась этим утром и вполне могла бы избить тебя от ушей до хвоста, если бы ты не говорил так мягко. Меня зовут Вуззи. Я думаю, что ты видел мистера Блэка?"
Дженни назвала их имена. Она почти лопалась от гордости, что Петер заслужил похвалу от имбирного цвета кошки.
Вуззи сказала Дженни: "Дженни Боулдрен, да? Это по-шотландски. Но для тебя еще важнее твой внешний вид. Хорошее воспитание. По ушам видно, что ты из Египта. А я такая смесь, что никто не может сказать, откуда всё началось. Возвращайся и расскажи мне о себе после того, как найдешь жилище".
"Вот это", - твердо сказала Дженни Боулдрен, - "одна из лучших кошек, каких я только встречала. Мне нужно поговорить с ней, и побольше". Она выглядела такой довольной, веселой и счастливой, что Петер действительно обрадовался, когда смог хоть немного отвлечь ее от бедного мистера Граймса.
Когда они шли дальше, услышали чей-то тихий голос откуда-то сверху, приветствующий их пожеланием долгой жизни и молока на обед. Они посмотрели вверх и увидели черепахового цвета кошку, прячущуюся на фонарном окне дома № 18.
"Остановитесь на минуту", - потребовала она. - "Мне так скучно. А вы оба выглядите, как будто побывали в разных местах". "Мы и так побывали", - подумал Петер про себя. "Меня зовут Хедвиг. Я имею практически весь мир, но я очень несчастная. Я принадлежу бездетной паре" [возможный прототип - героиня песни She's leaving home].
"Ах, моя дорогая", - посочувствовала Дженни. - "Наверно, это очень плохо".
"Да", - сказала Хедвиг, - "поверьте мне. Носятся со мной весь день. Держат меня руками за спину, как ребенка. Кудахчут, воркуют и шумят, так что я не могу понять, где начало, где конец. У меня есть корзина с синей лентой, подушки, ножницы для когтей и полные ящики игрушек. А я так устала от этого всего. Когда-то я была очень ловкой и умелой, жила одна на аллее до того, как меня подобрали. Если бы я могла выйти на несколько минут, пошла бы в разбомбленный дом. Я страдаю, когда не слышу, что делается на улице".
"Вот видишь", - заметила Дженни Петеру, когда они пошли к верхней части сквера, - "это не всегда сметана и рубленая печенка".
Они продолжали идти и встретили великолепную породистую Персидскую розу, которая ни о чем не говорила, кроме развлечений да синих лент; длинношерстного мистера Сильвера, который убедил их, что, если принадлежать холостому парню, жизнь будет самой лучшей; а три разных кошки, которые жили у двух девушек, сказали, что, если не слишком обращаешь внимание на то, что не разрешается наступать на вещи, лучше всего на самом деле жить у незамужних сестер, так как ничего не меняется и не происходит, чтобы пугать или волновать тебя.
Таким образом Петер в компании Дженни Боулдрен прошел вокруг всего сквера Кавендиш, познакомился со всеми друзьями и соседями, которые там жили, и был принят ими, как этого хотела Дженни, а будучи одним из них, он, наконец, пришел на улицу, которая вела в Кавендиш-мяу.
Теперь, как ни странно, он больше не торопился, как раньше, а остановился на время у входа в узкий маленький карман или тупик, который назывался Кавендиш-мяу. Хотя он стал котом и понимал их гораздо лучше, чем раньше, мысль о том, что скоро он сможет увидеть мать и отца, сделала его очень счастливым. И он сказал Дженни Боулдрен: "Мы всё сделали, Дженни. Это здесь. А совсем рядом, внизу, наш дом".
К Дженни вернулась печаль, так как она очень полюбила Петера. "Да, Петер", - сказала она. - "Боюсь, что совсем рядом, внизу, на этой маленькой дорожке нам придется расстаться".
"Ах, моя дорогая Дженни!" - сказал Петер. - "Разве ты не знаешь, что бы ни случилось, я не покину тебя? Никогда, никогда, никогда!"
Но Дженни предвидела будущее лучше, чем ей казалось. Кроме того, всё обернулось не так, как она думала, что их ждет в маленьком узком сквере Кавендиш-мяу.


Название: Re: Бездомная кошка
Отправлено: Сапфо от 03 Июня 2021, 22:27:09
Часть 21 - Возвращение в Кавендиш-мяу

Теперь, когда они уже, наконец, были тут, Петер понял, что совершенно не знает, что делать, точнее, у него не было настоящего плана.
Ведь это был не простой визит, когда ты подходишь к парадному входу, нажимаешь на кнопку звонка, и, когда кто-нибудь выходит в ответ, показываешь свою карточку с надписью: "Мистер Петер Браун, недавно проживавший в Кавендиш-мяу, дом № 1а, имеет честь встретиться с матерью миссис Браун и отцом полковником Брауном". Или даже ты врываешься в парадный вход, если, конечно, дверь не заперта, и кричишь: "Мама, мама! Я дома. Я опять вернулся. Ты скучала по мне?"
Он не мог дотянуться до дверной ручки, а тем более до звонка. Ведь он приобрел форму и внешний вид большого белого кота, потеряв возможность говорить с людьми, хотя и понимал их, но, даже если бы мог разговаривать с матерью, отцом или няней, которая с самого начала боялась кошек, попробовать убедить их, что он на самом деле Петер, с которым произошло очень странное, казалось ему не совсем разумным. Он без всякого труда мог бы объяснить детям своего возраста, а взрослые, скорее всего, сказали бы примерно так: "Ерунда и бессмыслица. Маленькие мальчики в котов не превращаются", - и на этом бы всё кончилось.
Но теперь, когда пришло время, он подумал, что, возможно, будет хорошо, если они просто подойдут, сядут перед домом и будут наблюдать. Наверно, отец дома, и увидит его в окно нижнего этажа, если занавески не закрыты, а мать или няня может войти в дом или выйти из него, тогда он с удовольствием убедится, что у них всё хорошо, они живы и здоровы, а кроме того, он сможет познакомить мать и Дженни Боулдрен. Он очень хотел, чтобы Дженни увидела, какая у него красивая мать. И он решился это сделать.
"Вот здесь", - сказал он, - "маленький домик в дальнем конце Кавендиш-мяу". Дженни легко узнала его, так как домик был маленький, высотой всего в два этажа, почти прижатый к соседнему, очень большому дому из белого гранита, который недавно отремонтировали, и куда собирались переселяться новые люди, как раз когда с ним произошло что-то, заставившее его превратиться в кота.
Это был очень милый домик с красивой черной дверью, окруженной кремовым деревом, на которой отец прикрепил блестящую медную табличку со своим именем: "Полковник Браун", - так как люди всегда с трудом находили Кавендиш-мяу, даже те, которые жили рядом.
Но теперь, еще до того, как они перешли улицу, Петер заметил, что с дверью произошло странное, точнее говоря, что-то изменилось, и в окне гостиной, выходящем на улицу, которое всегда гордилось своими жесткими от крахмала кружевными занавесками, через которые ты можешь увидеть круглый, как пирог, стол с маленькой бронзовой статуей Меркурия, тоже творилось не то.
Петер увидел эту разницу. На двери больше не было медной таблички, на окне занавесок, а в комнате - никакой мебели, так что, если ты заглянешь внутрь, увидишь, что там пусто. Но в углу окна была маленькая белая карточка с черной надписью, говорящей о том, что здание свободно, сдается в аренду, и заинтересованные стороны сами должны обращаться к Треджмору и Силкину на улице Саквилл или спрашивать начальника. Совершенно ясно, что Брауны переехали, больше не жили в Кавендиш-мяу, дом № 1а, и не было ни единого ключа к решению загадки, где они находятся теперь.
Первой реакцией Петера было то, что он совсем не удивился. Кажется, они часто переезжали с места на место. Он знал, что это связано с тем, что отец служил в армии, которая постоянно меняла свое расположение.
Второй его эмоцией были скука и разочарование. Оказалось, что котом быть не так уж плохо, особенно после того, как Дженни нашла его и взяла под свою защиту, поэтому он был очень рад, что они путешествовали вместе. Но вдруг понял, что на заднем плане его мыслей было утешение, что, независимо от того, где бы он ни был, родители продолжали жить в маленькой квартире в Кавендиш-мяу, и, когда он думал о них, всегда мог представить себе, что они делают. Кроме того, это давало надежду, что он снова когда-нибудь их увидит, и он хотел вернуться домой, даже если они не узнают его.
И вот теперь они уехали.
Петер сидел перед черной дверью и пустым окном, тяжело моргая глазами, чтобы скрыть слезы. Даже умывание не могло бы утешить его в том горе, которое он чувствовал. Он страстно желал, чтобы его новые достижения могли проявиться в полной мере, так что он смог бы показать матери и отцу многое из того, что научился делать, и тогда бы они узнали, что он больше не тот Петер, которого шотландская няня вынуждена была держать за руку, переходя улицу. Теперь он и сам хорошо мог ходить практически через весь Лондон. Также он путешествовал в чужой город на корабле, взбирался на мост, когда за ним гнались собаки, умел ловить мышей и крыс, зарабатывал себе на жизнь и заслужил уважение такого человека, как первый помощник мистер Стрекан - в общем, стал очень интересной и полезной личностью.
Он бы вполне мог себя сдерживать, но сообразительная Дженни, даже несмотря на то, что она не умела читать, поняла, что произошло, и старалась его успокоить. "Да, Петер", - сказала она, приближаясь к нему, - "они уехали и бросили тебя. Это очень обидно. Похоже на то, как меня люди бросили и ушли... Такое может быть. Я понимаю".
Вспомнив о собственной трагедии, Дженни чуть и сама не заплакала, но усилием воли сдержалась и начала любовно мыть его лицо таким милым и приятным движением головы, что Петер посчитал это трогательным, и, конечно, сразу же залился слезами.
При этом ему тоже было обидно, что Дженни вспомнила о большой трагедии в своей жизни, и, чтобы попробовать частично восстановить собственное спокойствие, а также выразить свою любовь к ней, он в ответ начал мыть ее лицо, пока она мыла его, и, в результате, Дженни теперь тоже потеряла контроль над своими эмоциями. Через некоторое время они вдвоем сидели на дороге в Кавендиш-мяу и горько плакали, ища облегчение своего несчастья в громкой печальной песне, чем, конечно, нарушили один из принципов, о которых предупреждал их мистер Блэк, то есть шумели и мешали жителям, даже хотя дело происходило днем, и еще не пробило два часа.
На верхней лестнице второго этажа в большом белом гранитном доме по соседству поднялось окно, и кто-то сказал: "Тише, кошечки. Уходите. Мне так грустно".
После этого у окна появилась, выглядывая вниз на двух наших несчастных кошек, очень красивая голова, принадлежащая маленькой девочке, длинные волнистые каштановые волосы которой были подвязаны красными лентами с обеих сторон свежего милого лица, подчеркивая ее нежный рот и мягкие любящие карие глаза.
Всё это открылось Петеру, пока он смотрел вверх сквозь слезы, но Дженни увидела кое-что другое, и это заставило ее отскочить, как будто она встретилась с привидением. Она некоторое время смотрела на это явление, почти застыв в неподвижности с поднятой лапой и странным выражением лица.
В то же время круглые мягкие глаза девочки сияли любопытством, ее рот от удивления и кратковременного недоверия сложился в форме буквы О, а потом она закричала: "Дженни! Дженни Боулдрен! Ах, ты, моя дорогая, любимая! Подожди, подожди! Я иду к тебе".
Она отошла от окна, потом Петер и Дженни услышали изнутри звук быстрых шагов, бегущих вниз по лестнице, и, как только Петер успел сказать: "Дженни, она знает твое имя, она позвала тебя", - дверь на улицу распахнулась, через нее выбежала покрасневшая задыхающаяся девочка, взяла Дженни на руки, обнимала, целовала ее, держала, раскачивала в воздухе и кричала: "Дженни, моя дорогая, любимая Дженни! Это ты. Наконец-то, я тебя нашла. Или это ты меня нашла, ты ведь такая умная кошка. Моя дорогая, любимая Дженни, ты должна вспомнить меня, твою Буфф, не так ли, моя дорогая? Дай, я тебя еще раз поцелую".
Не было никакого сомнения, что Дженни вспомнила ее, так как с видом полного удовольствия и счастья на лице она тут же влезла к Буфф на плечи, как длинный живой мягкий воротник, и начала мурлыкать громче, чем мотор самолета в небе.
Теперь Буфф бросилась вверх по лестнице, а другие окна в Кавендиш-мяу начали открываться, и люди с любопытством высунули головы наружу от ее крика: "Мама, мама! Дженни вернулась ко мне. Она меня нашла. Мама, спустись и посмотри. Я уверена, что это Дженни".
Потом мать Буфф спустилась по лестнице, это была высокая красивая женщина, похожая на Буфф, но одновременно, думал Петер, чувствуя боль в сердце, и на его мать тоже, так что некоторое время он не был вполне уверен, кто из них кто, хотя, разумеется, она даже не смотрела в его сторону, как и Буфф, поскольку теперь обе они всё обнимали, гладили да ласкали Дженни, разговаривали с ней, между собой и с ближайшими головами, которые высунулись из окон, удивлялись, рассказывали, объясняли это чудо, а прежде всего, как произошло, что они три года назад потеряли Дженни.
Но дело в том, что Петер понял каждое слово, которое они говорили, и его сердце наполнилось радостью, так как это доказывало, что они не бросили Дженни.
Из этого разговора он выяснил, что, уехав из старого дома, они вынуждены были перебраться в гостиницу на несколько дней, так как краска на новом месте еще не полностью высохла. Утром, когда они собирались переезжать и хотели вернуться, чтобы позвать Дженни Боулдрен, Буфф заболела, и ей пришлось провести три дня и три ночи в больнице, чтобы быстрее выздоравливать. Врачи, медсестры, мать и отец постоянно находились возле ее кровати, наблюдали и волновались, а про Дженни совсем забыли.
Наконец, когда Буфф полностью выздоровела, и ее выписали из больницы, миссис Пенни тут же вспомнила про Дженни, но уже прошло больше пяти дней, и, когда она поспешила обратно в старый дом, Дженни там не было.
Петер подумал, что очень важно, чтобы Дженни узнала об этом сразу же, и, пока всё еще продолжались волнение, разговор да крики, он позвал Дженни, высоко и весело сидящую у Буфф на плечах: "Дженни! У меня для тебя хорошая новость. Я слышал, что они говорили. Они не такие жестокие, чтобы уехать и забыть про тебя. Дело в том, что Буфф заболела и некоторое время лежала в больнице". Он как можно быстрее рассказал ей всю эту историю и добавил в конце: "Я знаю, что люди, которые любят кошек, особенно тебя, никогда так не поступят. Ты рада этому?"
Как ни странно, хотя она весело и мечтательно улыбалась ему, Дженни будто бы не была заинтересована этой историей и не особенно ободрена, но, без сомнения, довольна, что всё так обернулось, и только сказала: "Теперь мне абсолютно всё равно, Петер, что там у них произошло, но она опять вернулась и любит меня. Как видишь, я могу ей простить всё что угодно".
Это была полностью женская точка зрения, так что Петеру через некоторое время стало тяжело, как будто он по-настоящему ужасно и остро предчувствовал боль одиночества, но быстро подавил это, ведь для него не было другого развлечения, кроме счастья, что для Дженни всё обернулось так хорошо. А потом Дженни сказала кое-что, характерное для нее и обнадеживающее. Она позвала его мягким певучим голосом, который сохраняла только для обмена любовными мыслями: "Да, Петер, мы все теперь будем счастливы. Ведь я знаю, что они тебя полюбят не меньше".
Но эта мечта вскоре исчезла. Как выяснилось, ни Буфф, ни ее мать даже не обратили внимания на присутствие Петера, и, когда, наконец, первое волнение приветственных криков, обращенных к Дженни, начало успокаиваться, а все головы, которые высунулись из окон в Кавендиш-мяу, снова отодвинулись обратно внутрь, Буфф, любовно держа на плечах Дженни, которая нежно гладила лапой ее гладкую щеку, развернулась и пошла внутрь большого гранитного дома № 2 в Кавендиш-мяу с богатым коридором, где все проблемы Дженни должны были подойти к концу, вполне естественно, что Петер последовал за ними. Но тут мать Буфф, увидев большого белого бродягу, который пытался пройти через дверь, наклонилась и спокойно вытолкнула его на улицу, говоря добродушным голосом: "Нет, нет, старина. Ты уж извини, приятель. Мы не можем держать внутри всех кошек. А теперь беги домой".
Послышалось хлопанье, щелканье, и второй раз дверь в Кавендиш-мяу закрылась перед самым носом у Петера, оставив его, одинокого и покинутого, стоять снаружи.
Всё произошло так быстро, что некоторое время он ничего не хотел делать, только стоял да смотрел на эту пустую дверь красного дерева, цепенея от того, что произошло.
Но в этот раз он был не совсем покинутый, так как сначала услышал дикий крик Дженни изнутри: "Петер, Петер!" - а потом уловил волны, переданные по радио ее мыслями, причем такие сильные, как будто она стояла рядом с ним:
"Петер, не уходи! Я сейчас прийти не могу, но мы как-нибудь всё устроим. Не беспокойся. Иди в разбомбленный дом № 38 и жди меня. Я приду быстро, как только смогу. Они нас не поняли. Пообещай мне".
Петер послал ответное обещание, после чего в Кавендиш-мяу стало тихо.


Название: Re: Бездомная кошка
Отправлено: Сапфо от 03 Июня 2021, 22:29:16
Часть 22 - Дженни принимает решение

Петер был так потрясен всем тем, что произошло в Кавендиш-мяу - исчезновением родителей, а впоследствии потерей Дженни, ведь она снова нашла свою семью - что не пошел немедленно в общежитие разбомбленного дома № 38 в сквере Кавендиш, где собирались бродячие кошки со всех окрестностей, а вместо этого оцепенело бродил вокруг да около сквера.
Он наблюдал за детьми, которые играли на дорожках в парке, прыгая на одной ноге по меловым отметкам с одного квадрата на другой, и вспомнил, что совсем недавно и сам так же прыгал вместе с ними. Он знал многих и подумал: а что они скажут, если вдруг узнают, что он превратился в кота?
Он увидел полицейского мистера Вигго, аккуратно держащего пальцами пояс и разговаривающего с чьей-то няней, и вспомнил, что он всегда стоял таким образом, когда говорил с ним и няней, если они приходили в сад: "Хорошо. Доброе утро, мистер Браун. Как вы себя чувствуете в этот прекрасный день, миссис Мак-Иннис?" - так звали няню. Петер понимал, что, если мистер Вигго увидит его сейчас, погонится за ним, так как в это огороженное место не допускались ни собаки, ни кошки, а полицейский даже не подозревает, что большой белый кот, ворвавшийся сюда - Петер Браун, которому он привык весело желать доброго утра.
Чтобы избежать этой неприятности, Петер крался под кустом и прятался, пока мистер Вигго не прошел в обход по дорожке с колясками. Но то, что он должен был красться и прятаться от полицейского, еще больше заставило Петера почувствовать трудности одиночества.
Воробьи чирикали на кустах, прыгали и клевались по улице. Такси, приезжающие из-за угла, подавали сигналы гудками, когда водители нажимали на резиновую грушу сирены: с улицы Оксфорд доносился громкий шум дорожного движения. День подходил к концу, хотя солнце еще продолжало светить; деревья в сквере были свежие и зеленые, воздух потерял свою остроту. В Лондоне был май, но не для Петера.
Он думал, что Дженни, наконец, счастлива в надежных руках Буфф и семьи Пенни, которых она так любит, что теперь за ней ухаживают, у нее снова есть удобная корзина для сна, свежее молоко и хорошая еда, когда она этого хочет, не будет больше ни волнений, ни тревог, и Петер решил: а не лучше ли, если он просто исчезнет из жизни Дженни и вообще никогда не появится в общежитии? Тогда она больше не будет тревожиться и беспокоиться о нем.
Чем больше он об этом думал, тем больше хотел выполнить - ради счастья Дженни. Он мог бы развернуться и убежать из сквера Кавендиш, как уже однажды делал, и город поглотил бы его навсегда. Дженни сначала будет горевать, когда он не явится на свидание в общежитии, но в своем счастье с Буфф она через некоторое время преодолеет его отсутствие, так же, как и мать. А что будет с ним - не важно, ведь Дженни уже хорошо.
С этой своей новой самоуверенностью и всем, что узнал от Дженни, он как-нибудь проживет.
Несмотря на боль одиночества в сердце и страдание, вызванное тем, что он больше никогда не увидит Дженни, Петер буквально фантазировал о своей жертве, и его благородство казалось настолько привлекательным, что почти перекрывало здравый смысл.
Спасло его от глупого шага только то, что как раз в это время он вспомнил свое обещание встретиться с Дженни. Кроме того, когда он был мальчиком, узнал, что в целом мире вреднее всего не сдерживать слово. Однажды мать обещала, что проведет весь его день рождения с ним. Но в последний момент что-то помешало ей это выполнить. Воспоминание о вызванной этим боли оказалось таким острым, что, сжавшись под кустом, Петер должен был как следует встряхнуться, чтобы прогнать его. Потом, быстро собравшись с духом, чтобы не поддаваться соблазну, он пошел по скверу Кавендиш к дому № 38, отыскал место, где внизу двери была свободная доска, и проскользнул внутрь.
Когда он попал туда, оказалось, что Дженни давно уже его ждет.
Он был так рад, что хотел подбежать к ней и поцеловать. Фактически, он это и сделал, несмотря на множество бродяг всех размеров, видов и цветов, сидящих и лежащих вокруг в странных углах, щелях и выступах обгоревшего дома, то есть бросился к ней, коснулся носом и начал мыть ее лицо, а Дженни рассмеялась и сказала:
"Вот хорошо! А я думала, что ты никогда не придешь. Я здесь целые часы. Уже начала волноваться, что с тобой произошло".
"Но, Дженни", - сказал Петер, - "я не думал, что ты так быстро придешь сюда".
"Ха!" - хихикнула она. - "Ты знаешь, что меня держали в комнате. Но, если мне хочется, я могу убежать, да! А теперь, раз ты уже тут, иди, познакомься со всеми. Это действительно интересные кошки. Я уже успела поговорить с ними, пока ждала тебя. Давай начнем снизу, а потом пойдем по кругу. Вот Гектор - конечно, это имя ему совершенно не идет. Когда-то он принадлежал шахтеру-угольщику и действительно спускался в шахту. Возможно, тебе захочется, чтобы он всё рассказал об этом".
Гектор был желтый кот с едва заметными белыми полосками и довольно кислым выражением лица, которое, как заметил Петер, было не очень чистым. Но, очевидно, он был доволен, что Дженни его представила, и с приятной готовностью послал ему достаточно длинное приветствие, которое дало Петеру возможность оглянуться и увидеть, в какое место он пришел.
Дом был разрушен взрывом зажигательной бомбы, которая была сброшена в войну, и от него мало что осталось, кроме четырех стен да нескольких более крупных балок, проходящих с одной стороны на другую. Несмотря ни на что, каменная лестница, ведущая на второй этаж, сохранилась, так же, как и часть каменной лестничной площадки, до сих пор прочно прикрепленной к одной стене. На площадке были кошки, а некоторые удобно расселись на лестнице, и в этом удачном положении они могли смотреть вниз большими зелеными или желтыми глазами, обращая внимание на происходящее.
Но самые лучшие места были в развалинах фундамента. Некоторые стены и перегородки подвала до сих пор стояли, теперь заросшие сорняками да фиолетовыми огненными цветами, а некоторые углы были прикрыты, что было полезно, так как дом не имел крыши, и эти углы давали убежище. А поскольку их разрезали поперечные стены и части старого фундамента, это были почти как маленькие отдельные квартиры, и хорошо, что у тебя за спиной всегда оказывался небольшой кусок стены или угол, где можно прижаться, а для кошек, ведущих бродячий образ жизни, это вдвойне важно.
Гектор закончил свой рассказ, говоря, что приятно встретиться с таким путешествующим котом, как Петер. Дженни, очевидно, перестаралась в его отсутствие, а теперь продолжала:
"А вот это Микки Райли, которого выбросили на улицу, когда он был еще котенком, поэтому у него никогда не было дома. Если ты хочешь узнать что-нибудь о Лондоне, в какие места можно пойти, чтобы жить там, спроси у Микки. Нет такого, чего он бы не знал".
Микки, большой кот с темными полосками, как у тигра, и огромной квадратной головой, был польщен словами Дженни и буквально поклонился, говоря: "Этого вполне достаточно. Буду рад ответить на твои вопросы. Как говорит Дженни Боулдрен, есть мало мест, которых я не видел. Хотя, признаюсь, я никогда не был в Глазго и не падал за борт корабля. Мне хочется послушать об этом, малый".
Как удивительно, подумал Петер, что Дженни всегда говорит то, что нужно, чтобы все чувствовали себя хорошо и мурлыкали.
"Это Смолка", - сказала Дженни, познакомив Петера с худой кошкой, черной, как уголь. - "Какая красавица! У нее ни штриха белого, ни одного волоса. Знай, что это довольно необычно. Смолка раньше принадлежала старой вдове, которая жила у дороги Эджвар. Когда она умерла, никто кошку не взял. Так она была к ней привязана. Прошло восемь лет. Можно подумать, что эта женщина обеспечила ее едой на будущее. Смолка изучала улицы трудным способом, не так ли, дорогая?"
Смолка показала маленький розовый язык посреди своего черного дерева и быстро, самоуверенно облизалась пару раз. Она была так довольна, что не знала, стоять ей или лежать.
"А этот пестрый кот с белым лицом и усами, похожий на Деда Мороза - Принц Эндрю, которого на самом деле много раз преследовали неудачи. Началось всё с мясной лавки, которая закрылась; работал у портного, который прекратил свою деятельность; потом перешел в пансионат, который сгорел; а частный дом, где он оставался, был разбит бомбой - один во всем квартале. Ты хорошо знаешь, что говорят люди, и какие у них смешные суеверия, особенно по отношению к кошкам. О нем прошли слухи, и практически никто не хотел брать Принца себе, несмотря на то, что он ловил много мышей. С тех пор он сам себе хозяин. Но он заслуживает лучшего, так как ни в чем не виноват".
"Да, конечно", - продолжала Дженни. - "Не буду забывать. Это милая маленькая кошечка Хромка. Ей трудно живется. Сирота. Даже никогда не знала своей матери. Заблудилась в болоте еще до того, как открыла глаза. Знай, что эта кошка сельская. Как она вообще выжила, я не понимаю. А потом ее нога попала в капкан. Перебравшись в город, кое-как научилась ходить. Если говорить о настоящей, истинной смелости и отваге - вот она".
Хромка легла и начала интенсивно умываться. Петер заметил, что на ее задней ноге действительно нет пальцев. Но у него не было времени, чтобы обратить внимание на эту неприятность, так как Дженни весело кружилась рядом.
"А это наши дорогие две сестры Путси и Мутси. Говорят, они с материка, из Вены. Познали настоящее горе. Они приехали сюда в 1938 вместе с беженцами. А в 44 их дом разбит снарядом, выпущенным с самолета. Путси и Мутси повезло, что они были с визитом в другом квартале. Но, когда вернулись, там уже ничего не было, только яма. Даже хозяев найти не удалось. Возможно, они погибли. После этого никто кошек к себе не взял. Удивляюсь, как им удалось прижиться в Лондоне, я имею в виду, что они настоящие иностранки, и совсем не знают наших обычаев. Дорогие мои, я думаю, что вы такие удивительные".
Путси и Мутси оказались обычной парой короткошерстных кошек с одинаково выразительными взглядами, только у одной лицо было немного худее, чем у другой. Они скромно мурлыкали, и Путси сказала: "Ах, это еще ничего. Что тебе нужно делать? Делай всё как можно лучше, не так ли?"
Так, одного за другим, Петер узнал всех, включая черно-белого полуперса Тигру, который когда-то жил в доме, а теперь стал бродягой, так как предпочитал путешествовать, а не жить спокойно; и веселого пестрого кота Смехача, который до свадьбы принадлежал жениху, в то время как невеста недолюбливала кошек.
После такого множества ее представлений, перечисления достижений, переживаний, неприятностей и личных заслуг каждого обитателя общежития не было ни одной кошки в округе, которая бы не прониклась полным восхищением Дженни. А Петер узнал, что есть разные способы получить средства к существованию, ночлег и безопасное убежище на улицах Лондона, так как привлекательный характер и лестный язык не менее ценны, чем острый коготь и быстрая лапа.
Вскоре они нашли себе место жительства, как положено, по взаимному согласию и убеждению всех обитателей общежития, в комнатах нижнего этажа разбитого здания, отдельное маленькое убежище, состоящее из задней лестницы, ведущей в подвал, и угла кирпичной стены. Ступеньки уже заросли каким-то грибовидным мхом, который превратился в мягкую постель, и они были с трех сторон спрятаны за остатками кирпичной стены, а над головой полка. Раньше это место занимали две венских сестры, Смолка и Хромка, но они решили, что Петер и Дженни вполне могут взять его себе.
Что же насчет обеда, его пришлось выбирать из множества подарков, которые им принесли, и делить так, чтобы всем досталось поровну. Микки Райли принес косточку, Принц Эндрю - отложенную мышь, которая еще не успела испортиться, Хромка добавила рыбью голову, а Тигра достал из ближайшего мусорного ящика половину рачьего панциря с целыми лапами.
После того, как кончился ужин, вся компания умылась и устроила болтовню, а потом бродяги, которые предпочитали скитаться по ночам, ушли через то место, где была свободная доска. Другие остались, чтобы еще поболтать и обменяться опытом, а потом разбежались спать по своим разнообразным квартирам.
Над домом без крыши светилась луна в три четверти, ее серебристый диск наполнял здание изнутри мягким светом, который выделял углы развалин резкими тенями и отражался в холодных прудах изумрудно-топазовых глаз у тех кошек, которые еще не спали и держали их открытыми.
Петер, уютно устроившийся возле своей стены, услышал, что на ближайшей башне часы пробили одиннадцать. У него было тяжело на сердце, так как он знал, что в любой момент Дженни может уйти от него и вернуться к людям. Но, тем не менее, она была вполне довольна, оставаясь на своем месте, и, когда она не сделала ни одного движения, чтобы уйти, ни одного упоминания, что ей нужно это сделать, Петер, больше не в силах выдержать неопределенность, сам поднял эту тему.
"Дженни", - сказал он, - "я хочу спросить, не нужно ли тебе возвращаться к Буфф и семье Пенни? Возможно, Буфф скучает по тебе, когда идет спать".
Дженни некоторое время не отвечала. Но потом подняла гладкую голову, чтобы Петер увидел мягкий лунный свет на белой шее и блеск ее глаз. Она говорила каким-то странным голосом: "Петер, я так давно живу на улице, что не хочу возвращаться. Я сама себя хозяйка. Лучше останусь с тобой. Ну, как ты на это смотришь?"
Вести себя таким образом - это было очень похоже на Дженни. Как он смотрит на то, что она вернулась! И просто объявить, что она так давно свободная кошка, что не хочет опять становиться домашней, чтобы принести себя в жертву ради него.
Ведь Петер не сомневался, что, если бы Пенни поняли, что он и Дженни одно целое, они бы взяли его вместе с ней, и она была бы счастлива остаться с девочкой, своей первой и единственной настоящей любовью среди людей. А она говорила так просто и без всяких возражений, что всю свою любовь отдает только ему.
Он был тронут этим. Но, всё еще будучи внутри мальчиком, не мог не подумать, какое горе и разочарование должна испытать Буфф, девочка с длинными каштановыми локонами и приятным лицом.
А вслух он сказал: "Дорогая Дженни, мне без тебя было одиноко. Как будто всё изменилось, и я думал, что будет дальше, не знал, что делать. А теперь так же ужасно будет и бедной Буфф. Она была так счастлива, когда снова тебя нашла. Дженни, зачем кто-то всегда должен быть несчастным?"
Петер увидел блеск в глазах Дженни, прежде чем она отвернула голову, чтобы несколько раз умыться, проявляя эмоциональный смысл этого момента, и они блестели даже гораздо ярче, чем их могла осветить луна. После того, как выровняла шерсть, и стала контролировать себя и свой голос, заговорила:
"Буфф больше не ребенок, Петер, и я ей нужна меньше, чем когда-то. Ей уже пятнадцать лет. Люди меняются и взрослеют, Петер, а вещи приобретают для них совсем другой смысл. Она немного поплачет, если я не приду, а потом привыкнет, так как теперь ее интересует другое, и, кроме того, она знает, что я вернулась и понимаю, что она вынуждена была бросить меня не по своей воле. А на самом деле", - добавила она со странной, иногда пугающей мудростью, которой как будто владела, - "больше всего несчастья в течение трех лет Буфф приносила мысль, что я бросила ее, а не она меня. Конечно, я так и сделала, но это было глупо с моей стороны, а потом пришел ты и показал мне, какими должны быть настоящие люди".
Она долго потягивалась, потом согнулась буквой П и продолжала: "Во всяком случае, с этим делом всё улажено. А теперь мы здесь и снова вместе. Но, Петер, ты чуть не оказал мне плохую услугу. Я боялась, что ты можешь сделать какую-нибудь глупость ради меня и не сдержишь обещание прийти сюда, чтобы встретиться со мной. Петер, никогда не делай этого..."
Петер решил, что лучше не говорить, в чем он хотел убедить себя ради Дженни. Вместо этого он вздохнул. Теперь они были очень счастливы. Лежали рядом, свернувшись вместе, и вскоре уснули. А когда лунный диск выскользнул из отверстия в крыше, мягкий свет ушел изнутри разбомбленного дома, и его развалины вместе со спящими кошками скрылись в ночной темноте.


Название: Re: Бездомная кошка
Отправлено: Сапфо от 03 Июня 2021, 22:37:16
Часть 23 - Рыбачка Лулу

На следующее утро Петер проснулся, когда уже был день. Дженни скрутилась тугим шаром, держа лапу над глазами, чтобы свет не мешал, и издавала только слабый храп. Теперь вместо крыши над головой было синее небо, в общежитие скоро собиралось заглянуть солнце, поэтому она до сих пор крепко спала. Но большинство остальных кошек встали и занимались своими делами. Одни ушли, а другие сидели вокруг, приводя себя в порядок, серьезно умываясь или давая себе обещание облизаться, в зависимости от состояния их личной гордости и от того, как низко они опустились в этом мире.
Петер решил, что нужно выйти за едой. Будет хорошо, когда Дженни проснется, и он принесет мышь, если сможет поймать, найдет косточку, выкопанную прошлой ночью в отходах у какого-нибудь из лучших домов сквера, или даже кусок дынной корки, которая очень нравилась Дженни.
Так, спокойно двигаясь, чтобы не разбудить, он незаметно ушел от нее, дружески пожелал доброго утра Путси и Мутси, которые приводили себя в порядок возле двери, проскользнул через узкое место внизу и оказался в сквере Кавендиш, как раз когда часы пробили девять.
Одновременно со звоном башенных часов Петер услышал неподалеку слабый крик, а потом самый необыкновенный голос, какой только мог себе представить: "Я говорю, ты меня напугал. Я никого не ждала. Ну, ладно, ты такой большой, белый и красивый. Ого! И как ты думаешь, куда мы все должны идти?"
Петер сам был удивлен, так как голос был громкий, хриплый, волнующий, и быстро обернулся, чтобы посмотреть, кто это говорит. Он увидел самое изумительное и прекрасное существо, на какое только мог бросить свой взгляд, будучи одновременно мальчиком и котом.
Это была маленькая кошечка [возможный прототип - Мэй Пэнг, любовница Джона], намного меньше, чем Дженни, но с таким удивительно крепким и стройным телом цвета дыма, жемчуга, теста или, возможно, сметаны и молока, а он еще никогда в жизни не видел кошек именно такого оттенка.
Но с этого только началось удивление Петера, так как ее лицо было коричневое, как у тюленя, треугольный нос черный, как уголь, голова как сметана, а уши темно-коричневые. У нее также были почти черные лапы и хвост. А самое чудесное и прекрасное, что посреди ее темного лица блестели два превосходных сияющих влажных синих глаза, какие только он мог видеть. На самом деле они не были ни фиолетовые, ни сапфировые, ни цвета моря, ни похожие на небо; ты не можешь точно описать, какого оттенка синего они были, если сам не увидишь, а потом будешь думать про этот цвет. Петер также заметил, что они немного раскосые, но это даже несколько прибавило, а не убавило интерес и красоту ее выразительности. Он отлично понимал, что стоял, онемев от удивления при взгляде на такой прелестный вид, но казалось, что он будто бы не мог больше ничего делать.
Эти чары разрушило само маленькое существо, которое прыгнуло три раза в сторону, три раза назад, распушило хвост и сказало: "Добрый вечер! Я знаю, что сейчас утро, но мне всё равно. Я говорю только то, что мне нравится. Вечером я говорю "доброе утро", а "добрый день" я не говорю никогда. Понял?"
Так как последний вопрос был обращен непосредственно к нему, Петер подумал, что надо ответить, но он был так смущен очарованием этой кошечки и ее странной речью, что не придумал ничего лучшего, как сказать: "Добрый вечер, мисс", - на что она издала еще один крик и подпрыгнула прямо в воздух, а когда опустилась, закричала: "Я говорю, ты хочешь повеселиться. Меня зовут Лулу, а приятели придумали мне прозвище - Рыбачка. Я люблю есть селедку, лосося, хека, камбалу, треску и сайру, поэтому от моего дыхания всегда пахнет рыбой. Сейчас я тебе это покажу. Понюхай". - Она подошла близко к Петеру и подышала в его лицо. Запах рыбы был несомненный, и, так как Петер стал котом, он почувствовал, что это очень приятно.
Он улыбнулся и сказал: "Меня зовут Петер..." - но продолжать не мог, так как Лулу почти одновременно бросалась взад-вперед и кричала: "Петер, Петер! Были стихи, которые так начинались, но я забыла всё остальное. А вообще, я умею сочинять стихи. Например, сейчас я думаю о наперстках. Хорошо будет, если я тебе их прочитаю", - тут она села, закрутив хвост и придав своему лицу как можно более святой вид, который напоминал Петеру мозаичные портреты из цветного стекла, и прочитала такое:

Наперсток,
Наперсток, наперсток,
Наперсток, наперсток!

"Слышишь", - объяснила Лулу после того, как закончила, - "в отличие от большинства других стихов, тут одни рифмы. Ого!" Она стала прыгать и скакать, погналась за воображаемым листом, ударяя и вращая его своими быстрыми темными лапами, а потом, представив, что он вернулся к Петеру, приземлилась с ужасной хваткой, согнулась, напряженно глядя в лицо Петеру, и сказала: "Что ты больше любишь - чай или кофе? Я люблю маслины. Хороший день был следующий четверг?"
"Не надо отвечать!" - крикнула она громким голосом еще до того, как Петер подумал про ответ, потом встала и начала танцевать на расстоянии от него, согнув и искривив одно плечо вверх: "Давай, танцуй со мной, кружись во все стороны. Поднимайся, опускайся, вращайся, а потом беги!"
Потрясенный Петер обнаружил, что танцует во все стороны вместе с ней, подпрыгивает в воздух и поворачивается перед тем, как опуститься, а потом приземляется на дорогу, бегая и бегая с ней изо всех сил. Он не мог вспомнить, когда еще так много веселился в присутствии такого очаровательного и прелестного существа.
Они сделали так несколько раз, после чего Лулу бросилась в сторону, внимательно посмотрела на Петера своими блестящими синими глазами и сообщила: "Знай, что я сиамская кошка. Мой отец король, моя мать королева, а мои братья и сестры принцы и принцессы. Да я и сама принцесса. Ты рад?" И снова, еще до того, как Петер ответил, что действительно очень рад, она, полусидя, продекламировала, как будто когда-то выучила эту цитату из какой-нибудь книжки: "Я не похожа на кошку, я не похожа на собаку, я больше похожа на обезьяну, а на самом деле я похожа только на себя и больше ни на кого [уж не пародирует ли она песню Джона: "я не верю в магию, я не верю в йогов, я не верю в королей, я верю только в себя"?]. Я могу уживаться с кем угодно". Потом она добавила не к месту: "Я люблю носить ленты", - встала и пошла в сторону улицы Портленд. А пройдя некоторое расстояние, остановилась и посмотрела назад через плечо.
"Ты идешь?" - спросила она у Петера.
Он действительно без задних мыслей не мог удержаться от этого желания, так как был очарован, и быстрым шагом последовал за ней.
"Куда мы идем?" - спросил он.
"Ах!" - крикнула Лулу, слегка прыгнув в сторону. - "Как мы можем это узнать, пока не добрались туда? Какое-нибудь волнующее место. Я целую вечность никуда не выходила. Я так рада, что встретила тебя. Вместе мы можем делать всё".
Поход с Лулу, как выяснил Петер, был удивительный, захватывающий, волнующий и немного нервный. Иногда она кричала от смеха и прыгала по улице на жестких ногах или с большой скоростью взлетала на верх забора, положив уши на спину, вытянув торчащий хвост назад и давая Петеру команды, как в игре "делай, как я", а потом садилась перед очень странным домом, жалкая, печальная и мрачная, слезы текли из ее великолепных глаз, и она сообщала Петеру разрывающим душу голосом, что она одинокая в этой чужой стране, за тысячи тысяч миль от Сиама и остальных сиамских кошек. "Ты не знаешь и не можешь знать, как это - быть очень и очень далеко от всех..."
Петер чувствовал, что его сердце может разорваться, таким трогательным было состояние ее разлуки с любимыми местами. Он решил успокоить ее и сказал: "Бедная Лулу. Расскажи мне о своем далеком доме, где ты родилась. Может быть, от этого рассказа тебе станет лучше".
"Кто, я?" - прощебетала Лулу, и ее слезы тут же высохли, только появившись. - "Конечно, я родилась в Лондоне. Где еще может родиться кто-нибудь важный? И вся моя семья тоже. История нашей породы длиннее, чем наши хвосты. Я уже говорила, что мы все короли и королевы, не так ли? А у тебя какая порода? Впрочем, мне всё равно. Ты и так довольно умный и красивый. Пришел как раз, когда нужно. Знай, что мне было скучно", - тут ее грубый голос снизился до секретного шепота. - "Я живу у богатых людей в сквере. Дом № 35. Очень богатые. У него есть акции. Не смотри так грустно, Петер. Я сейчас действительно очень счастлива". Она побежала, прыгая, вращаясь, танцуя, крича во всю силу легких, и Петер, как только мог, следовал за ней, смеясь над ее неразумным поведением.
Так со множеством перебежек да остановок, после неизменного подъема и перехода через множество кривых кварталов с маленькими домиками, похожими друг на друга, они, наконец, оказались на каком-то плато - открытом месте с перилами вокруг, почти на вершине горы. Ведь, если посмотреть через край, под ногами разворачивается весь Лондон, растянутый на милю за милей - улицы, домА, спиральные башни, серебряные извивы Темзы, миллионы миллионов дымовых труб на плоских крышах, бесконечные ряды домов, а на расстоянии случайные зеленые пятна, которые обозначают небольшие парки в скверах. Самым большим зеленым пятном был парк Риджент, вторым Гайд-парк, а третьим - сад Кенсингтон. Высокие трубы и краны вдалеке обозначали пристани, фабрики и склады на Темзе, а еще дальше всё сходило на нет и исчезало в синеватой мгле из-за расстояния, тумана, дыма и пыли.
"Это пустырь Хамстед", - объяснила Лулу. - "Какой живописный! Я люблю часто приходить сюда, чтобы медитировать", - с этими словами она бросилась на землю, закрыла глаза и спокойно лежала пять секунд, а потом опять встала, пару раз энергично и страстно вымыла себе шею с обеих сторон и сказала: "Вот так. Теперь, когда я уже медитировала, куда мы пойдем дальше? Ах, как я хочу веселья, веселья! Знай, что ты не можешь быть всё время серьезным".
Приближалось к полудню, так как путешествие вверх на пустырь заняло немало времени, и Петер решил напомнить Лулу, что уже становится поздно. "Не следует ли тебе подумать о возвращении?" - спросил он. - "Я говорю про твоих хозяев. Ты знаешь, не скучают ли они по тебе?"
Лулу остановилась и посмотрела на него, как будто не верила своим ушам.
"Скучают ли по мне? Конечно, да. Они страдают, когда я не возвращаюсь. Но это частично и забава. Какой интерес, когда не обращают внимания? Я уверена, что они уже сообщили полицейскому мистеру Вигго. Они не любят, когда меня нет дома. Иногда я целыми днями не возвращаюсь, так как мне этого не хочется. По крайней мере, сейчас. Я думаю, что мне нужно провести без них целых три дня, просто чтобы посмотреть, что будет. Я никогда раньше этого не делала. Они расстроятся. Послушай, Петер. Где-то звучит музыка. Идем туда!"
И это было действительно так. Когда Петер навострил уши вперед, он услышал, что ветер приносит мотивы веселой и громкой музыки, которая иногда звучит на карусели. Поблизости проходила ярмарка с аттракционами.
Они встали, пошли туда, где доносился звук, и действительно, очень скоро добрались до большого количества палаток, из которых вылетали веселые флажки, киосков, каруселей, висячих орехов для сбивания, прилавков с мороженым, кружащихся самолетов, электромобилей, тиров для стрельбы, шашечных столов, дротиков, интермедий с танцующими девушками, гадалок, силомерных машин и всяких других веселых шумных принадлежностей странствующего карнавала.
Толпы людей переполняли ярмарочные площади. "Скорей, скорей!" - кричала Лулу Петеру, бегая вокруг да около и постоянно оглядываясь через плечо на него. - "Какая удача! Я никогда не видела ничего подобного. Клянусь, что внутри есть разнообразная хорошая еда. Вот мы и пришли. Ты иди вперед, на случай, если произойдет что-нибудь не то, а я за тобой последую".
Петер однажды уже побывал на небольшой ярмарке, когда проводил каникулы у моря, но, конечно, он был там не один, то есть кто-то постоянно держал его за руку и говорил, куда идти можно, а куда нельзя, и уж тем более он никогда и нигде не был в компании такого красивого, очаровательного и привлекательного существа, как Лулу.
Они прошли мимо человека, который продавал детям прикрепленные к палке большие надутые шары разных цветов - красные, желтые, синие, зеленые, и, конечно, Лулу решила достать один и стукнуть его лапой, но, так как она была небрежной, или даже из чистого озорства не удержалась и выпустила острые, как иголки, когти, большой красный шар исчез со страшным взрывом, который перевернул Лулу вверх тормашками и напугал ее так, что, когда она встала на ноги, то попробовала идти в разные стороны одновременно, а в результате не пошла никуда и осталась на том же месте, заставляя Петера кричать от смеха. А человек, который продавал воздушные шары, не нашел в этом ничего смешного, так как один шар стоимостью в шесть пенсов испортился и висел на конце палки, как кусок мягкой рваной резины; тогда он схватил Лулу и побил бы ее, если бы как раз в это время она не встала на ноги и не убежала быстро, как стрела, выпущенная из лука, а Петер последовал за ней, всё еще смеясь. Но, несмотря ни на что, когда он, наконец, догнал ее, она не только рассердилась за то, что он смеялся над ней, но также обвинила его, что он порвал воздушный шар, чтобы напугать ее, а это уже, конечно, было совсем не честно.
Но, будучи под ее чарами, Петер даже не заметил этого, хотя, когда он был мальчиком, ничто не могло сделать его более жалким и несчастным, чем незаслуженное обвинение. Вместо этого он извинился перед ней, будто всё сделал сам, и, чтобы компенсировать, предложил ей пойти туда, где они могут раздобыть мороженое.
Лулу, которая как будто никогда не могла надолго оставаться в одном настроении, сразу перестала сердиться, даже пару раз любовно потерлась о Петера и сказала: "Мороженое! Ах, как я люблю мороженое [плагиат с первоначального текста песни Yesterday - "ах, как я люблю яичницу"]! Если ты достанешь мне мороженое, век тебя не забуду", - а потом быстро добавила: "Знай, что у нас дома едят мороженое раз в день, а по выходным дважды. Дело в том, что мои хозяева богатые. Имеют акции. Я уже тебе говорила об этом?"
Петер не очень поверил, иначе зачем ей так хочется мороженого, но не смог найти ничего противозаконного в том, что делала или говорила Лулу, и, кроме того, он знал, где его достать. Его острые глаза, натренированные никогда не упускать возможности поесть как следует или хотя бы перекусить, заметили, что недалеко от того места, где они остановились, был киоск с мороженым, который обслуживала девушка в белом переднике с яркими соломенно-желтыми волосами, всегда подвижными челюстями и глазами, тоже постоянно блуждающими поверх толпы. Возможно, движение челюстей было связано с использованием американской жвачки, но, так как ее взгляд постоянно рыскал в толпе, ища одного приятного молодого человека, она не очень обращала внимание на то, что делала, и, в результате, каждый раз, когда она подавала порцию мороженого, вынимая его из цилиндрической банки железной лопаткой и бросая в вафельный рожок перед тем, как дать покупателю в обмен на три пенса, большие капли падали на пол у прилавка и ее ног. Именно на эти капли и собирался обратить внимание Петер.
Проблема была в том, как добраться до прилавка незаметно, но это было не очень трудно, когда выяснилось, что вокруг нижней части киоска только промасленная клеенка, и та непрочно прикреплена. Через некоторое время он показал Лулу, где можно чего-нибудь подобрать, и только после того, как она спокойно добралась туда, не привлекая внимания, он сам последовал за ней.
Единственное отверстие с другой стороны у ног девушки было немедленно заполнено Лулу, чей темный хвост торчал сзади, когда она сидела там, лизала, лакала и сосала всевозможное мороженое, которое падало рядом с ней, как семена растений, которые разносятся ветром. Пока Петер терпеливо ждал своей очереди, она получила шоколадное, ванильное, вишневое, потом ананасное, клубничное, за ними последовали апельсиновое, фисташковое, кофейное, лимонное, а также малиновое, персиковое и черничное. Это заняло очень много времени, так как иногда между покупателями приходилось долго ждать, и ничего не падало. Но это было постоянное удовольствие, и Петер был уверен, что с того места, где он сидел и ждал, можно было на самом деле видеть, как Лулу раздувается.
Если бы в это время Петер подумал о Дженни, чего он не сделал, возможно, удивился бы, что Лулу не уступает ему это маленькое место, чтобы он тоже получил удовольствие, которое предложил его ум. Но горькая правда состояла в том, что ни разу, с тех пор как он увидел Лулу, Дженни не приходила Петеру в голову. Он был полностью ослеплен этой блестящей, веселой, очаровательной и легкомысленной маленькой сиамкой.
Лулу не только не уступила место, но и, когда действительно так раздулась, что Петер начал бояться, как бы она не лопнула, вдруг громко фыркнула, потом вздохнула и, отворачиваясь от дырки, сказала Петеру: "Ах, да, у меня просто нет второго языка, чтобы его наполнить. Было очень вкусно. Куда мы теперь пойдем? Я думаю, что надо посмотреть животных, если это достаточно безопасно. Давай! Иди вперед, ты же очень умный".
Петер очень любил мороженое, и в это время как раз случайно в отверстие упал большой толстый липкий ком шоколадного, но Лулу уже отвернулась и вынырнула из отверстия киоска, через которое они пришли, а Петер вынужден был бросить угощение и последовать за ней, так как он не собирался выпускать ее из вида.
Напротив была большая палатка с блестящими плакатами снаружи, изображающими в цвете диких обитателей африканских джунглей, и они без всякого труда проскользнули под стенами этой палатки.
Внутри было не так волнительно, как снаружи, поскольку объявленных обитателей джунглей оказалось всего три штуки. Это представление состояло из трех клеток, встроенных в повозки, содержащих худого потрепанного льва, который выглядел, как будто нуждался в обновлении, грязного шакала с неприятным запахом и маленькой обезьяны с грустным лицом и глазами, висящей хвостом на прутьях.
Несмотря ни на что, рычание, которое издавал лев, когда увидел Лулу и Петера, было совсем не вялым, и он расхаживал туда-сюда по клетке, толкая плечами прутья и раздирая в клочья свою и без того уже поношенную шкуру.
Дрожа от страха, Лулу прижалась к Петеру как можно ближе и сказала: "Ах, разве не удивительно так бояться? Тебе это нравится? Я бы просто так стояла тут всю оставшуюся жизнь и дрожала. Как это волнительно!"
Потом она добавила: "Я боюсь, мне хочется спать рядом с тобой".
Они обошли сзади львиную клетку, и Петер послушно лег рядом с ней. Она немедленно повернулась, скрутилась рядом с ним, положила две лапы на его лицо и уснула. Петер старался держаться спокойно, как статуя, поскольку не хотел ее тревожить, но лапы всё время чесали его, а одна из них мешала ему дышать, и, наконец, он слегка подвинулся, что вызвало немедленное грубое возражение со стороны Лулу.
"Нет, нет, нет!" - кричала она, сразу же проснувшись, широко раскрыв синие глаза и укоризненно глядя на Петера. - "Я люблю спать, положив лапы на твое лицо. Так намного мягче. Держись спокойно". На этот раз она положила их в его уши, но он старался не двигаться, и, так как длинный волнующий день уже подходил к концу, тоже уснул, но не очень крепко.
На следующее утро, разбуженный рычанием льва, который просил чего-нибудь на завтрак с ухудшающимся настроением, Петер увидел, что Лулу не только сидела, совсем не испуганная, но и зевала, так что он мог видеть заднюю часть ее розового горла.
"Ты больше не боишься?" - спросил он у нее.
"Кого, этого бедного старого существа в клетке?" - ответила Лулу. - "Вчера так было, а сегодня уже совсем не то. Подумай, что на самом деле лучше всего завтра. А сегодня я больше не боюсь льва, не хочу мороженого, и вообще я устала от ярмарки. Давай пойдем куда-нибудь. Ты всё знаешь, так что иди вперед".
Но, когда он начал выползать из-под палатки, она прошла мимо него, как метла, катушка или молния, и на десять ярдов (примерно 9 метров) впереди ждала, когда он освободится от ткани.


Название: Re: Бездомная кошка
Отправлено: Сапфо от 03 Июня 2021, 22:39:35
"Хорош!" - сказала она. - "Я уже часами жду. Думала, ты никогда не выйдешь. Ты что, не любишь дождь?"
В ее последнем замечании была логика, так как теперь, снаружи палатки, Петер почувствовал не очень приятный мелкий утренний дождь, моросящий с неба.
Он ответил: "Да, действительно не люблю. У меня шерсть будет мокрая, слежавшаяся и грязная".
"Жаль", - прервала его Лулу. - "А мне нравится дождь. Многие кошки не любят воду, но я не такая. Однажды в городе Хенли я прыгнула из лодки прямо в Темзу. Это был день регаты, и все аплодировали. В дождь мои глаза становятся синими. Давай совершим хорошую длинную прогулку".
Они покинули ярмарку и пустырь, и неизменно шли на север через деревню Хайгейт по дороге в лес Квинвуд. Там моросящий дождь превратился в ливень, но Лулу, которая обычно передвигалась только прыжками да скачками, теперь наслаждалась спокойным уравновешенным шагом, блестя глазами под ливнем, чтобы, как она говорила, они стали синими. Петер был неприятно мокрый, он раньше никогда так сильно не промокал, но всё равно продолжал бродить вместе с Лулу, как ни в чем не бывало. А поскольку ее глаза действительно стали синими, можно было и потерпеть.
Ближе к полудню дождь прекратился, но для Лулу это ничего не значило, и они продолжали идти через парк Финсбери, потом на восток через Клэптон [не оттуда ли друг Джорджа Харрисона?] к болоту Лейтон, где они некоторое время играли неподалеку от фонтана, прежде чем снова броситься далеко на север - в лес Эппинг, которого они достигли уже к ночи, и где оказалось такое удивительное множество лиственных деревьев, что им пришлось рассуждать, находятся ли еще они в пределах Лондона.
Петер чувствовал себя усталым и голодным, ведь всегда получалось, что им надо было куда-то идти или немедленно что-то делать, как раз когда он собирался поесть или поспать, но Лулу была слишком взволнована и увлечена своим пребыванием в лесу и деревне, поэтому с удовольствием попросила его присоединиться к ней в этом волнении. Теперь уже над головой вышли звезды, а почти полная луна была такая яркая, что трудно выдержать ее взгляд прямо тебе в лицо.
Конечно, лунный свет очень удивительно подействовал на Лулу. Она прыгала, танцевала, кричала, кувыркалась, поднималась с одной стороны дерева и спускалась с другой, не останавливаясь, а ее тело цвета сметаны блестело в серебряном свете. Что бы она ни делала, Петер вынужден был подойти и делать то же самое, и они бегали туда-сюда среди деревьев да кустов, пока Петер не захотел лечь, а Лулу крикнула:
"Сейчас мы будем бежать по лунному лучу. Я единственная знаю, как это делается. Следуй за мной!"
Конечно, у нее ничего не получилось, но, когда она бросалась в сторону луны, неистово работая маленькими ногами в воздухе, Петеру казалось, что она действительно бегает, он запыхался и обтрепался, стараясь следовать за ней и подражать. Наконец, она устала и, тяжело дыша, легла у подножья большого букового дерева, но ненадолго, так как, когда Петер лег на траву рядом с ней, чтобы уснуть, она тут же сказала: "Лунный свет делает меня такой чувствительной. Хочешь, я спою тебе сиамскую песню?" - и, не дождавшись от него ответа, она запела странным трескучим и слабым голосом:

Эне, бене, рес,
Квинтер, финтер, жес.
[Чем не "квандо парамучо ми аморе де феличе корасон, мундо папараци ми аморе чика ферди парасоль, квесто обригадо танта мучо ки кен ит э карусель"?]

Она повторила это несколько раз, но ее голос уже был сонный. А потом сказала: "Вот так. Завтра я тебя научу этой песне, а сейчас пора спать. Охраняй меня, Петер. Чужие места действуют мне на нервы по ночам. Кто-то должен смотреть за нами, пока мы спим. Ты будешь это делать". Она легла, и вскоре регулярные движения показали, что она уже спит. Петер посмотрел вниз на нее и подумал, что никогда не видел, чтобы кто-нибудь спал так изящно, а положение охранника, которым она его наделила, волновало его душу. Пусть кто-нибудь выйдет из леса - не важно, лев, тигр или даже слон - он защитит ее, если, конечно, сам выдержит и не захочет спать.
Оставалось всего несколько часов этой светлой ночи, а после того, как луна спряталась за деревьями, в небе поднялось солнце. Лулу встала, потянулась, закрыла глаза и укусила себе лапу, а Петер наблюдал за ее прелестными движениями. Потом быстро, как будто вдруг что-то вспомнила, она села прямо, как стрела, и посмотрела на Петера самым странным образом, вроде никогда в жизни не видела его. Она даже встала, подошла и внимательно на него посмотрела. Потом один раз встряхнулась и спросила каким-то далеким голосом: "В какой части света мы находимся? Куда ты меня привел? Что со мной произошло?" И, хотя на самом деле не проводила лапой по лбу, по ее выражению лица можно было подумать, что она сделала именно это.
Петер, захваченный врасплох этим странным поведением своей веселой и беспечной подруги, сказал: "Я не уверен, но, кажется, мы в лесу Эппинг".
Лулу завизжала и отскочила от него, как будто он был грязный или больной. "Ах, мой милый! Я ничего не помню. Возможно, меня отравили. Какой сегодня день?"
Петер сосчитал. Он помнил, что, когда они ушли вместе, был вторник. "Думаю, четверг или пятница. Я не совсем уверен".
Лулу громко закричала: "Четверг или пятница! Ох, что ты наделал? Мои бедные хозяева. Я должна сразу вернуться. Несчастные, как они будут огорчены. Я значу для них больше всего на свете. Они будут сильно волноваться, пожалей их..."
"Но... но..." - запинался Петер, совершенно сбитый с толку, - "ты же сама говорила мне, что хочешь их беспокоить, что это частично забава".
"Ах!" - сказала Лулу возмущенным голосом. - "Как ты можешь быть таким противным и нечестным? Увел меня из дома своими мягкими словами да обещаниями, угощал мороженым до безумия, а теперь хочешь свалить всю вину на меня, сам забавляешься, а мне отвечать? Не думаю, что когда-нибудь захочу опять видеть тебя или говорить с тобой. Я возвращаюсь немедленно. Они, скорее всего, так обрадуются, увидев меня, что вообще не будут ругаться, когда я приду домой. А теперь, наверно, они думают, что меня уже нет на свете. И всё из-за тебя".
Петер был потрясен этой атакой, но еще больше - внезапным страхом потерять Лулу.
"Лулу!" - требовал он. - "Не уходи. Оставайся со мной. Я буду каждый день угощать тебя мороженым, мышами, мыть как можно чаще, только не покидай меня".
"Ах!" - сказала Лулу и еще раз повторила: "Ах!" - теперь ее голос был не только возмущенным, но и сердитым. - "Как ты смеешь воображать себе такое? Знай, что я принцесса! Оставаться с тобой? Мне следовало бы сдать тебя ближайшему полицейскому. Но я не буду этого делать, так как у меня доброе сердце. Все говорят, что у меня характер, как у святой. Но не злоупотребляй этим. Сейчас хочу немедленно вернуться, и не надо следовать за мной. До свидания".
С этими словами она повернулась и убежала к деревьям быстрыми галопирующими прыжками, оставив Петера сидеть на месте, слишком оцепенелого и пораженного, чтобы говорить, двигаться и даже звать ее. Но, отойдя на двадцать ярдов (примерно 18 метров), она вдруг остановилась, оглянулась и сказала: "Ведь это была забава, не так ли?" Потом она опять развернулась, побежала как можно быстрее, вытянув хвост назад, и через некоторое время исчезла из вида.
Петер проводил ее прощальным взглядом.

Часть 24 - Информаторы

Да, темный хвост Лулу исчез в зарослях кустарника, Петер видел ее в последний раз. Когда он, смущенный и обиженный как внезапным уходом своей новой подруги и приятельницы, так и обвинениями, которые она сделала в его адрес, зашагал в конец парка, где снова начался однообразный ряд типовых домов, похожих друг на друга, как две капли воды, и посмотрел вниз на улицу, от нее не осталось ни следа. Она не передумала. Она его не ждала. Она не изменила своего решения. Она ушла домой без него.
Вполне естественно, теперь, когда он был один, впервые за всё время особые чары, которые навела на него Лулу, разрушились или, по крайней мере, ослабели, так как, даже несмотря на то, что ее здесь не было, эхо от ее присутствия - слегка раскосые синие глаза, блестящие на темном бархате, стройное маленькое тело цвета сметаны с темными ногами, хвостом и ушами, а также хриплый навязчивый голос - это осталось с ним. Но Петер мог думать и про Дженни Боулдрен, вспомнил, как покинул ее, не говоря ни слова, куда уйдет, когда вернется, и вынужден был признаться себе, что на самом деле его совесть не очень чиста.
Он думал, что она уже проснулась в общежитии и, не видя его рядом, ходит, ищет, никак не может найти, и никто не собирается ей говорить, куда он ушел, или сообщить о нем. Потом она будет искать его в сквере и по всем окрестностям, а когда не сможет определить, где он сейчас находится и отчего не возвращается ни этой ночью, ни следующей, неизвестно, что она подумает. Может, она поверит, что он ушел, чтобы она вернулась к Буфф, или еще хуже - она боится или подозревает, что Петер, ради которого, покинув любимую семью, она принесла большую жертву, на следующее утро убежал с кем-то.
Конечно, Петер сказал себе, что на самом деле было не так, и он слышал, что произнесет ей речь, когда вернется в общежитие, увидит, что она ждет его, и точно объяснит ей всё, что с ним произошло, чтобы она поняла как следует, а начнет эту речь примерно так: "Послушай, я думал, будет хорошо, если, когда ты встанешь, я принесу тебе свежую мышь, поэтому я вышел на улицу, чтобы посмотреть, где в округе можно их искать. А по другую сторону двери тут как раз она и оказалась, эта необычная красивая веселая безумная личность. На самом деле, Дженни, я никогда раньше не встречал подобных ей, а она отвлекла меня, заставила танцевать с ней, мы вместе пошли на ярмарку, потом спали в одной палатке с дикими животными, да так там и остались..."
Но дальше Петеру было трудно думать, так как это всё была пустая болтовня, которая, хуже того, выглядела достаточно нелепой, если не говорить, что это жестоко и ненадежно с его стороны, и он не думал, что на самом деле скажет Дженни подобное. А что он должен был ей говорить?
И, чем больше он об этом думал, тем менее уверенным и довольным в этом деле становился, так как отсутствовал не несколько часов и не максимум день, а целых три дня. И самым ужасным было то, что перед тем, как Лулу покинула его, он требовал, чтобы она не возвращалась домой к хозяевам, а ушла с ним на загородную прогулку или в какой-нибудь турпоход. Конечно, Дженни не нужно знать об этом, но факт оставался фактом - он всё знал и чувствовал, что, как бы там ни было, это не настолько хорошая вещь, чтобы ее надо было знать.
Некоторое время он поддавался желанию придумать историю, чтобы рассказать Дженни и скрыть свой бессердечный уход от нее, что-нибудь драматическое, возможно, про охотников за кошками, двух шпионов в клетчатых шапках и шейных платках, которые поймали его сеткой в сквере, как раз когда он собирался схватить хорошую мышь среднего размера и принести ей, а потом быстро увезли его на какой-то большой тяжелой машине.
Потом там будет еще много чего про секретный дом с закрытыми окнами в районе Сохо, про молчаливого зловредного китайца с длинным ножом, который был тюремщиком, про главаря шайки с хитрым взглядом и противным шрамом на лице, который торговался с незаконным продавцом меха, толстым грязным человеком, у которого нос в виде луковицы и опухшее закопченное лицо. Имея один шанс из более чем двадцати, Петер, наконец, сумел ускользнуть от своих похитителей, проложить себе дорогу прочь от тюрьмы, убежать из этого дома и вернуться к ней.
Но он знал, что не будет этого делать. Во-первых, хорошо понимал, что не сможет врать Дженни, даже если захочет этого, а на самом деле, конечно, и не захочет. Во-вторых, сам рассказ был не очень хороший.
Вывод, к которому он, наконец, пришел, был такой - единственно что надо делать, это вернуться в сквер Кавендиш, хотя на самом деле неизвестно, где он был сейчас, сколько времени понадобится, чтобы он нашел дорогу, а как только попадет туда, идти в общежитие, встретить Дженни, чистосердечно признаться во всем и попросить у нее прощения.
Придя к такому решению, он почувствовал себя гораздо лучше и, даже не останавливаясь, чтобы умыться или найти что-нибудь съедобное, пустился быстрым шагом, чередуя его с рывками да бросками, на юго-запад, ведь инстинкт подсказывал ему, что сквер Кавендиш находится там. Но на самом деле он не понимал, как далеко можно уйти в три дня, даже часто останавливаясь, как это они делали с Лулу, и уже к ночи, усталый, голодный, с больными ногами, стирая нежные подушечки до крови от ударов по твердой каменной дороге, Петер, наконец, добрался до места назначения. Придя в сквер с севера по улице Харли, он сразу повернул в общежитие дома № 38 и, протиснувшись через узкое отверстие, снова оказался внутри, пока его сердце билось в горле, вызывая не очень приятное ощущение.
То, что он узнал внутри, тоже не оказалось достаточно приятным. Общежитие было в полном порядке, он не ошибся адресом, кроме того, на этой улице был только один разбитый дом, но всё там изменилось. Так же, как и раньше, тени в сумерках падали на стены, карнизы и заросшие камни развалин, но чувствовалось, что он выглядит иначе.
И Петер увидел, в чем дело. Жители были как будто другие. Там больше не было ни желтого Гектора, ни Микки Райли. Он не видел ни Смолки, ни Принца Эндрю, ни маленькой Хромки, ни Тигры, ни Смехача. Кошек снаружи и внутри было так же много, и некоторые даже были похожи на его старых приятелей, но, когда он присмотрелся поближе, заметил разницу в их цветах, рисунках, формах, размерах, а особенно в поведении, как они к нему относились. Тут он был чужой, они не знали его. Очевидно, население общежития уже успело полностью смениться.
С тяжелым сердцем Петер вернулся в маленькое уютное логово, которое они с Дженни заняли в ночь прибытия. Там кто-то был, но глаза, которые блестели из этого убежища под карнизом, были не мягкими, влажными и трогательными, как у Дженни, а двумя неприятными шарами янтарного цвета, и, когда он приблизился, вместо приветствия услышал тихое ворчание и старый, хорошо знакомый крик: "Осторожно! Ты занял мое место".
Общежитие было свободно открыто для всех, но настроение не позволяло Петеру спорить с новым жителем, большим жестким котом вишневого цвета с грязно-белыми метками на спине и боевыми шрамами.
"Извини", - сказал Петер. - "Я не хотел. Я ищу свою подругу. Мы здесь жили вместе, я хочу сказать, три дня назад".
"Да, но теперь не живете", - сказал неприятный кот вишневого цвета. - "Меня прописал тут сам старина Блэк. Если хочешь это понять, иди к нему".
"Хорошо", - сказал Петер. - "Я это знаю. А сейчас я на самом деле ищу свою подругу. Ты, случайно, не знаешь, где она? Зовут ее Дженни Боулдрен".
"Никогда не слышал про такую", - коротко ответил кот вишневого цвета. - "Но я здесь только со вчера. Когда я пришел, никого с этим именем тут не было".
Петер чувствовал себя хуже и хуже, чувство пустоты и страха в его сердце всё время росло. Аккуратно выбирая дорогу через общежитие, то вверх по лестнице, то вниз, он тщательно обыскал от начала до конца. Но Дженни Боулдрен нигде не было, как и тех, которые знали или видели ее. Только одна пестрая кошка вспомнила, что кто-то называл имя Дженни, и всё. Кажется, это произошло два дня назад. Петер чувствовал, что его ужасно заколдовали, будто бы прошло не три дня, а три года или, возможно, даже три века с тех пор, как он покинул планету и где-то блуждал, а теперь, когда он вернулся, всё изменилось, и самым ужасным из этих изменений было то, что Дженни Боулдрен там уже не было. Она исчезла, и никто не знал, где она, и что с ней.
В это время его уши уловили слабый царапающий звук, когда с улицы в общежитие проходили две кошки с одинаково выразительными метками, только у одной лицо было немного худее, чем у другой. Несмотря на то, что уже стемнело, а его сердце сильно билось, Петер узнал их и подбежал с радостным криком: "Путси! Мутси! Ах, как я рад видеть вас обеих. Это я, Петер. Вы помните меня, не так ли?"
Парочка остановилась, когда он приблизился, и сначала посмотрела на него, а потом они обменялись взглядом между собой. Они как будто не разделяли его энтузиазм, что он вернулся и нашел их. Некоторое время даже казалось, что они собираются отвернуться, не желая с ним говорить, но потом Путси посмотрела на него и сказала: "Ого! Ты вернулся, не так ли?"
Но Петер был слишком доволен, что нашел тех, которые знают его и могут сказать, куда ушла Дженни, чтобы заметить что-нибудь не то, и сказал:
"Да, я ищу Дженни Боулдрен, но нигде не могу ее найти. Можете сказать, где она?"
Путси и Мутси еще раз обменялись взглядом, и теперь Мутси ответила неприятным чопорно-жеманным голосом: "Нет, не можем. Даже если бы мы знали, всё равно не сказали бы тебе, вот так".
Боль, страх и волнение мало-помалу вернулись к Петеру, и, кроме того, теперь он чувствовал себя смущенным. "Отчего?" - спросил он. - "Я не понимаю. Куда она ушла? И отчего вы не сказали мне?"
"Оттого", - ответили Путси и Мутси вместе, как будто хором, - "что мы тебя видели!"
Все плохие возможности толпились в уме Петера, и он пробормотал: "Ну, видели меня, и что?"
"И тебя, и иностранку из Сиама", - ответила Путси, задрав нос в воздух, и к этому презрительному движению присоединилась Мутси, что было довольно странно видеть, так как они обе тоже были иностранками. - "Ты танцевал с ней, ухаживал за ней прямо посреди улицы, а твои глаза сияли, как звезды, когда ты смотрел на нее. Да, мы тебя видели".
"Ты прижимался к ней носом и слушал ее глупые стишки. Мы тоже тебя слышали", - вмешалась Мутси.
"А потом ты убежал с ней", - продолжала Путси. - "Мы сразу же пошли и рассказали Дженни".
"Ах!" - сказал Петер, чувствуя боль и печаль в сердце. - "И что она ответила?"
Сестры напряженно и немного самодовольно улыбнулись. Путси сказала: "Она ответила, что не верит нам, что тут какая-то ошибка".
Мутси добавила: "Мы посоветовали ей немедленно уйти, так как ты с ней плохо поступил. Несмотря на то, что мы говорили, она ответила, что останется и будет ждать, так как знает, что ты скоро придешь".
"А мы думали, что не придешь", - торжественно заявила Путси. - "Так мы ей и сказали. Вот тебе и иностранка! Вся округа знает ее. Да, только такой человек, как ты, может быть глупым. Вот и получай. Ночью она поняла, что мы не ошиблись, а утром ушла. С тех пор мы ее не видели, и думаем, что она решила тебя проучить".
Мутси кисло добавила: "Я думаю, ты хочешь, чтобы она вернулась".
"Ну, да", - сказал Петер, даже не обращая внимания, что эта самоуверенная болтливая парочка может увидеть его боль и страдание. - "Я хочу, чтобы она вернулась. И очень сильно".
"Это хорошо", - опять сказали обе хором, - "но ты ее не получишь. Она ушла совсем". Потом они отвернулись, подняли хвосты в воздух, немного дрожа от негодования, пока выбирали дорогу по камням и через сорняки в заднюю часть общежития, оставив Петера в одиночестве.
Он раньше не чувствовал себя так плохо, даже когда превратился в кота, и няня выгнала его в Кавендиш-мяу. Ведь это произошло еще до того, как он встретил Дженни Боулдрен. Теперь он знал, что ты себя чувствуешь более одиноким и несчастным после того, как потеряешь кого-нибудь дорогого, чем это, возможно, было раньше. И, конечно, он знал, что заслужил этого.
На самом деле его сердце болело из-за Дженни, которая думала только о нем, даже когда ради него покинула дом и любимых хозяев, только недавно соединившись с ними. Ведь Петера не могло обмануть ее несерьезное поведение, которым она сопровождала этот свой поступок. Он знал, что Дженни приняла решение, которое многого ей стоило, но смогла это сделать, так как любила его. И вот чем ей за это отплатили.


Название: Re: Бездомная кошка
Отправлено: Сапфо от 03 Июня 2021, 22:41:22
Петер вышел из общежития, с трудом понимая, что делает, видит, и куда идет, так как был ослеплен слезами раскаяния в своем непостоянстве и безответственном поведении, и, когда в сквере Кавендиш зажглись лампы, он медленно шел, давая себе клятву, что как-нибудь найдет ее, если будет искать всю оставшуюся жизнь, чтобы на последнем дыхании мог сказать ей, что не думал делать ничего подобного, а ухаживал за ней и только за ней.
Возможно, где-нибудь он снова ее найдет, но его настроение испортилось, когда он подумал о размерах Лондона, переполненного миллионами людей и домов, обо всех местах, куда могла уползти маленькая кошечка с белой шеей и добрыми влюбленными глазами, чтобы спрятать свое разбитое сердце.
И все-таки начало уже было положено. Да, вполне может быть, что она вернулась к Буфф, которая живет за углом, в Кавендиш-мяу. Отчего он раньше не подумал об этом? Наверно, покинутая им Дженни сделает именно так.
У него снова появилась надежда, и быстрым бегом с легкими прыжками он бросился в Кавендиш-мяу, чтобы посмотреть.

Часть 25 - Поиски

Петер сидел на дороге и всю долгую ночь рассматривал с улицы дом Буфф в Кавендиш-мяу с тяжелым сердцем, так как, пока не казалось, что Дженни там, он не мог быть на самом деле уверен в этом до следующего дня.
В доме включился свет, сначала на нижних этажах, потом распространялся вверх по лестнице, и он увидел в прямоугольной рамке окна каштановую голову Буфф напротив света желтой лампы, но Дженни не лежала у нее на плечах.
Потом окна постепенно темнели, не только в доме Пенни, но и везде в Кавендиш-мяу, пока вскоре единственным освещением на улице не остались фонарь на углу да луна над головой. Петер начал звать Дженни, сначала тихо, потом всё громче, со всеми печалями и страданиями, которые были в его сердце, но ответа от нее не было, даже ни малейшего намека на ее присутствие не приходило на его чувствительный радиоприемник - усы и вибриссы. Единственным результатом этого вопля было то, что в Кавендиш-мяу открылось окно, и кто-то закричал: "Молчи, кошка! Тише! Уходи!"
Поэтому он больше не осмеливался звать, так как вспомнил критику, поданную мистером Блэком, насчет их принятия в окрестности, которое зависело от того, чтобы они соблюдали тишину и не беспокоили жителей. Но он должен был остаться здесь на случай, если она не отвечает из-за того, что сердится на него, и, возможно, еще есть надежда завтра увидеть ее или узнать что-нибудь о ней.
Это было длинное одинокое дежурство на дороге снаружи, но оно кончилось, когда пришел молочник, и темнота на востоке, наконец, стала светлее, потом перламутрово-розовой, а через некоторое время появилось солнце и принесло с собой дневной свет.
Прежде чем начался новый день, пришлось ждать еще несколько утомительных часов, пока в Кавендиш-мяу не проснутся.
Наконец, открылась дверь дома № 2, и важного вида мужчина в шляпе-котелке с черной кожаной сумкой вышел и поспешил в сторону сквера Кавендиш. Петер решил, что, возможно, отец Буфф собирается идти на работу. Во всяком случае, от него мало что можно было бы узнать, но через некоторое время дверь опять открылась, и на этот раз вышла Буфф вместе с матерью. Она несла школьную сумку, книги и завтрак.
Петер был так взволнован и напряжен, увидев ее, что совсем забыл о себе и с криком побежал к ним через улицу: "Буфф! Буфф! Ты видела Дженни? Ты знаешь, где она? Я плохо поступил с ней, должен ее найти и попросить прощения".
Но, конечно, Буфф не могла понять ни слова из того, что он говорил. Она только увидела, что большой грязно-белый кот бежит к ним через улицу и жалобно мяукает. Через некоторое время он показался ей знакомым, как будто раньше она уже где-то его видела, и, проходя мимо, долго и пристально рассматривала Петера, стараясь что-то вспомнить.
Петер слышал, что она говорила матери: "Мама, ты считаешь, что Дженни снова ушла после того, как вернулась ко мне? Думаешь, она когда-нибудь еще придет? Уже столько дней прошло..."
Потом он услышал, что ответила мать: "Буфф, ты уверена, что это действительно Дженни? После стольких лет... Возможно, это другая кошка, похожая на Дженни".
"Нет, мама. Во всем мире только одна кошка похожа на Дженни", - тут ее голос стал тише, так как они с матерью вышли из пределов слышимости и свернули за угол в сквер Кавендиш, оставив Петера с тяжелым, как камень, на котором он сидел, сердцем, а в ушах осталось эхо от последнего замечания Буфф: "Во всем мире только одна кошка похожа на Дженни". Он хорошо знал, что это действительно так, а теперь потерял ее, и, возможно, навсегда.
Больше ждать или смотреть в Кавендиш-мяу было бесполезно. Кроме того, Петер всегда знал, что, даже если Дженни сердится на него, она всё равно ответит на его призыв, когда будет рядом.
А где еще искать? Тревожась, как бы она не вернулась в общежитие, он решительно свернул за угол и пролез сквозь сломанную доску, чуть не разорвав ухо в спешке, но, конечно, ее там не было. Он был бы даже рад, если бы сестры еще раз отругали его, так как они последними общались с Дженни, но их там уже не было, а в общежитии появились еще несколько неизвестных, так как большинство жителей уже ушли по своим ежедневным делам.
Тогда он убедил себя, что надо искать в другом месте, наверно, далеко отсюда, так как она вполне могла покинуть окрестности, которые принесли ей несчастье.
Теперь он думал, что может вернуться и осмотреть их прежнее убежище на пристани как самое вероятное место, куда ушла Дженни. Он ходил как днем, так и ночью, а поскольку его ум был занят этими поисками, Петер даже не понимал, что уже стал опытным и практичным лондонским котом благодаря обучению и тренировке с Дженни. Виды, звуки и внезапные шумы больше его не пугали, он автоматически узнавал, как избегать неприятностей, мог исчезнуть из вида и спрятаться в короткий срок, инстинктивно, независимо от того, где он был, всегда выбирал и замечал безопасное место, в которое можно уйти в непредвиденном случае, где-нибудь внизу или сверху. Но, конечно, он это всё делал, совершенно не понимая. Ведь тогда он проходил через такую ужасную сцену, как видеть Дженни в каждой кошке, скрутившейся у магазинной двери, умывающейся на окне, прыгающей через забор или ограду.
Так как мечта о ней была постоянно в его голове, казалось, что каждый раз, когда он сворачивал за угол, его сердце сильно билось с надеждой, что он может встретить Дженни, и, если это была кошка, полосатая, как тигр, независимо от ее размера, фигуры или цвета, он сначала страдал от порождающей надежду иллюзии, что это Дженни, а потом от частого повторения, что это не она.
После этого он перешел к сцене, где у него было сильное чувство, что, возможно, сейчас он найдет ее прямо тут же, за ближайшим углом, поэтому бросится как можно быстрее, чтобы попасть туда и увидеть. Там никого не будет, только дети, играющие в канаве, женщины, стоЯщие в очереди у рыбного магазина или кондитерской, и, возможно, собака, бродящая по улице. Тогда Петером овладеет убеждение, что он пропустил ее, что она уже здесь была, но, возможно, успела уйти в другой угол, и, если он побежит как можно быстрее, постарается там ее поймать.
Конечно, все эти дела вскоре привели его в состояние, близкое к истощению, особенно из-за того, что он не останавливался, чтобы есть или пить, не считая того, что находил лужу грязной воды, оставшейся с предыдущего дождя во впадине на улице, а какие-нибудь объедки попадались на его пути в этих беспорядочных необдуманных поисках, вызванных угрызениями совести. Он полностью отдался своим физическим и личным чувствам, не останавливаясь, чтобы умыться и привести себя в порядок, поэтому его белая шерсть утратила блеск, стала тусклой, розовая кожа начала чесаться от сажи, и вскоре он стал точной копией худых грязных бродяг, которые обычно крадутся вдоль тихих заводей Лондона и по берегам реки.
Но всё равно он держался, пока ночь переходила в день, а день опять в ночь. Он спал, когда больше не мог идти от полной усталости, и, где бы он ни оказывался, всегда немного отдыхал, восстанавливая в памяти милое и незабываемое лицо Дженни с мягкой бело-розовой шеей и блестящими влажными добрыми глазами, так же, как и все ее личные манеры - улыбку, скорость, с которой она осматривала его, чтобы убедиться, что с ним всё хорошо, ее милые движения, когда она умывалась, ее веселое поведение. А еще у нее были такие маленькие слабости, как семья, родословная, желание похвастаться и хорошо выглядеть в глазах Петера, и в то же время ее сила, гибкость, уверенность, мускулистые лапы и спокойные эффективные действия, когда приходило время охоты или какой-нибудь непредвиденной опасности. Это вело его поиски всё дальше и дальше.
Когда он еще раз достиг района пристаней, оказалось, что хорошо помнит эту дорогу, и пошел к хижине, где раньше жил мистер Граймс, надеясь, что Дженни могла вернуться туда, чтобы оплакать своего друга, или ее тянули воспоминания о старике.
Снова был холодный дождливый день, когда Петер крался под крышами выстроенных товарных вагонов далеко за полдень, как и в тот давний день с Дженни, пока, наконец, не пришел к хижине с жестяной крышей и кривой печной трубой, торчащей из нее.
Но, увы, какая разница. Исчезли красные цветущие герани с каждой стороны двери и на окнах. Всё выглядело более грязным, унылым и ветхим, чем раньше, и, когда Петер подполз ближе и заглянул внутрь через полуоткрытую дверь, он увидел неприятного сопливого паренька с грязным шейным платком, сидящего на кровати, держа поднятую бутылку возле рта, и всё это место пахло спиртом, пОтом и грязью. Конечно, Дженни там не было.
Паренек отодвинул бутылку от губ, и, так как она уже была пустая, выбросил ее через дверь, где она разлетелась на куски почти в том месте, где сидел Петер. Оставалось всего один-два дюйма (примерно 2-5 сантиметров), чтобы ударить его. Петер этого не хотел и поплелся прочь.
В качестве последней надежды он повернул свои шаги к бассейну, на восток от лондонских пристаней, где стояла на якоре "Графиня Гринок". Да, вполне возможно, Дженни ушла именно туда. А самой ужасной частью этого его наказания было то, что каждый раз, когда он думал, где она может быть, это немедленно становилось местом, где она должна быть, и тогда он весь дрожал, попадая туда, так как, пока он шел, ум обманывал его точной картиной, где он найдет Дженни, как она будет смотреть на него, что он ей скажет, и что она ответит. А вскоре он убедит себя, что это действительно так, и он должен только ускорить шаги, чтобы добраться до "Графини" и найти там всё, как было раньше - мистер Стрекан бьет чучело шпагой, мистер Карлук поднимает пальцы, как будто стреляет из воображаемого пистолета в воображаемого хулигана или индейца, из каюты капитана Сурли доносится шум разбиваемой глиняной и фаянсовой посуды, а Дженни сидит на своем любимом месте - на шкафу с флагами в кормовой части палубы.
"Графиня" действительно была в порту, стояла на якоре у пристани в обычном неряшливом виде, но, если не считать печальных напевов, доносящихся посреди корабля, на борту не было признаков жизни, так как, очевидно, вся команда и офицеры сошли на берег, никого не оставив на вахте, кроме кока Милле.
Он сидел на стуле в передней части прохода на палубу, черный, блестящий, большеглазый, и напевал печальные блюзы, но его острые вращающиеся глаза ничего не пропускали, и, когда Петер высунул голову из-за угла трапа, чтобы искать, он сразу же прекратил петь и громко закричал: "Привет, белый! Привет. Я тебя знаю. Я знаю тебя. Я никогда никого не забываю. Эй, где ты был? Где твоя подруга? Ты ищешь подругу, не так ли? Ее здесь нет. Отчего вы оба не возвращаетесь? У нас на борту опять полно мышей да крыс".
Петер был потрясен новостью, что Дженни там нет, и некоторое время ничего не мог делать, только стоял, почти застыв от отчаяния. Он был так уверен, что Дженни на корабле, что это действительно последнее место, где она могла быть, и только смотрел на Милле в молчаливом страдании.
Удивительно, как этот большой черный человек будто бы понял его. Он встал со стула, покачал головой и сказал: "Не смотри на меня так, белый. Я уже сказал тебе, что не видел твою подругу. Где ты ее оставил? Может, она еще придет". - Потом он закукарекал, спустился по трапу до половины и позвал: "Эй, белый! Возвращайся и работай. Я буду тебе хорошо платить за ловлю крыс и мышей. Дам жареную баранину и всё, чего тебе хочется. Будет много молока. Что ты говоришь, белый? Кажется мне, ты очень голодный..."
Петер испугался, что Милле возьмет его, заберет обратно на борт "Графини" и закроет в галерее, поэтому, прежде чем кок смог подойти поближе, он развернулся и убежал, а пока бежал, его глаза опять наполнились горькими слезами страдания и разочарования. Он бежал как можно быстрее и дальше, но расстояние оказалось не очень большим, ведь он давно ничего не ел, был очень слабым и даже чувствовал, что, возможно, у него кружится голова, и в бреду он начинает воображать всякие вещи.
Это принимало странные формы, такие, как находиться в разных местах, чувствуя, что он уже там побывал раньше, и, конечно, в компании с Дженни. Под чарами этого воображения Петер даже пробовал поговорить с Дженни, но только убеждался, что ее там нет, и это одна из чужих улиц в дикой части Лондона.
Однажды ночью он шатался, наблюдая, охотясь и разыскивая во мрачных окрестностях больших складов, дворов, спирали зданий возле бассейнов и реки, когда снова был поражен знакомым чувством, проходя мимо большого стенда для рекламных объявлений недалеко от почтового ящика. Возможно, он побывал там и раньше, но в таком истощенном состоянии, что не мог вспомнить, когда это произошло.
Он чувствовал себя больным, слабым, и был уверен, что им овладело очередное воображение. Но он поддался из-за сильного ощущения, что Дженни где-то поблизости, и через некоторое время это может успокоить его.
У него было так много плохих снов и страшных кошмаров в бесконечные дни и ночи поисков Дженни, что он с удовольствием принял хорошую мечту, которая должна была со временем вознаградить его, и это была темно-коричневая, почти черная от сажи стена, до которой он только теперь доплелся, а в ней оказалась дырка размером с большую тарелку на фут-два (примерно 30-60 сантиметров) выше дороги, а крепления решетки, которая была поверх нее, давно уже заржавели и отвалились, так что, если ты хочешь, можешь свободно выйти из дырки или войти в нее.
Да, им овладела хорошая мечта, так как он был уверен, что это знакомая дырка с металлическими краями, и на каждой стороне небольшие метки показывали, что там когда-то была прикреплена решетка.
Петер почувствовал, что за этой мечтой надо следовать, и с трудом прыгнул вверх, чтобы попасть внутрь входа. Да, там действительно была железная труба длиной не больше трех футов (примерно 90 сантиметров), а там маленькая ржавая дырка вела в темный тоннель, и это он тоже знал.
Было так хорошо и уютно больше не чувствовать себя потерянным и бесцельным, как будто знать, где он находился, или, по крайней мере, куда идти по приказу этой доброй великодушной фантазии - сначала повернуть в одну сторону, потом в другую, и, если мечта на самом деле его друг и утешитель, возможно, там будет и ящик, освещенный только маленьким грязным окном наверху, который до самого потолка наполнен красно-золотистой мебелью, покрытой пыльными тряпками. А в середине должна быть огромная кровать с красным шелковым покрывалом и большим пологом сверху, где на одном конце складки желтого шелка спускаются с большого овала, на котором написана буква Н, украшенная короной.
Это милая и дорогая мечта, подумал Петер, ведь комната действительно была такая же, как и раньше. А теперь, если мечта еще и задержится, она наградит его окончательной милостью - позволит воображать, что он должен прыгнуть на красное шелковое покрывало и найти Дженни, которая его ждет, или же он проснется, чтобы вернуться к здравому смыслу и оказаться голодным, несчастным, мокрым, дрожащим в бедном переулке среди трущоб, одиноким и далеким от Дженни, как в начале поисков?
Некоторое время он не смел двигаться, чтобы мечта не пропала, а потом пришло странное чувство, что это совсем не мечта, хотя, возможно... кто знает?
Он одним прыжком оказался на кровати и тут же встретил Дженни. Уже была не мечта. Нет, даже не воображение. Это на самом деле. Наконец, он нашел ее.
"Дженни! Дженни!" - кричал Петер. - "Ах, Дженни, я всё искал да искал тебя. Дженни, я действительно тебя нашел?"
Дженни ответила: "Привет, Петер. Я так рада тебя видеть. Очень долго ждала. Знала, что когда-нибудь ты сюда придешь и увидишь меня". Потом она подошла к нему, коснулась его носом и поцеловала в глаза, а через некоторое время добавила: "Петер, каким худым ты стал! А твоя шерсть? Ах, мой Петер, что с тобой? Ты ничего не ел. Ты умрешь от голода. Петер, давай, я тебя сейчас чем-нибудь угощу. Например, несколько раньше я поймала одну мышь". Она прыгнула туда, где хранила этот подарок, вернулась на кровать и положила рядом с Петером. - "Посмотри, какая большая, хорошая и жирная. Только не надо быстро, Петер, так как ты давно уже ничего не ел".
В ее глазах была спокойная гордость, когда Петер осторожно спустился на пол, чтобы есть, а еще больше, когда он съел половину, отошел и предложил ей всё остальное. "Нет, мой дорогой", - сказала она. - "Ешь сам. Тебе это больше нужно. Там еще полно мышей".
Петер тут же почувствовал себя сильным. Он был бы так рад, что нашел Дженни, что снова увидел ее, если бы ему не было стыдно и страшно, как он объяснит всё, что должен говорить, и с чего нужно начинать.
Но в конце произошло еще какое-то чудо, и до этого вообще не дошло. Ведь, когда он начал умываться после еды, частично понимая, в каком он беспорядке теперь, и как должен надеяться на Дженни, а частично от смущения, Дженни подошла к нему и сказала: "Петер, ты устал. Давай, лучше я это сделаю. А ты просто лежи с закрытыми глазами".
Петеру стало ясно, что теперь она его простила, как будто чувства стыда, несчастья и совести, которые были в нем, были сметены огромным потоком ее любви, проливающимся в него, и разгоняющим всё горе и несчастье, которые так долго были его уделом.
Он лежал с закрытыми глазами, как она и просила, поддавался приятному болеутоляющему бальзаму ее маленького работящего языка, успокаивающего, массирующего, исцеляющего его потертые усталые больные ноги, пока она тщательно и любовно мыла его от головы до хвоста, как ни в чем не бывало.


Название: Re: Бездомная кошка
Отправлено: Сапфо от 03 Июня 2021, 22:42:57
Часть 26 - Дженни, иди сюда

И действительно, почти как ни в чем не бывало, Петер и Дженни продолжали жить в ящике склада, среди Наполеоновской мебели.
Не говоря ни слова о том, для чего она покинула общежитие в сквере Кавендиш, Дженни просто рассказала, что почти сразу же вернулась на этот склад, и, к ее удивлению, когда пришла туда, снова обнаружила мебель в ящике, как раньше. Возможно, ей показалось, что мебель увезли, чтобы показать на той или иной выставке, а когда выставка закрылась, вернули всё обратно.
Она также не сказала Петеру, по какой причине пришла сюда, а именно, что здесь они впервые встретились и были так счастливы вместе в первые дни их дружбы, когда Петер учился быть котом. Но теперь в этом не было нужды, так как Петер хорошо всё понимал и стыдился того, что сам не подумал немедленно вернуться в их первый дом и увидеть, там ли она, вместо того чтобы почти вслепую, ни о чем не рассуждая, бегать по Лондону и искать там, где ее никогда не было.
Конечно, он был еще совсем маленький и не понимал основной разницы между тем, как она смотрела на вещи, и как он, а это нельзя было не учитывать. Но, несмотря ни на что, он инстинктивно был достаточно мудрым, чтобы немного приврать - пусть она думает, что, исчерпав остальные известные и знакомые места, где она могла бы быть, он пришел в их собственный дом нарочно, а не приплелся туда почти случайно в каком-то сонном бреду, вызванном длительной голодовкой.
Важно, что они снова были вместе, и Дженни как будто совсем не сердилась на него. Она с большим интересом слушала его рассказы о том, как он услышал, что Буфф сказала матери; о печальных изменениях, которые произошли с хижиной их потерянного друга мистера Граймса, где теперь был новый неприятный житель; о "Графине Гринок" и Милле; а она смеялась, когда он рассказал ей о жалобах Милле, что на борту опять много мышей и крыс, и их хотят вернуть на работу.
Разница была, как Петер довольно хорошо понимал, не в поведении или манерах Дженни и не в ее отношениях с ним, а в какой-то невнимательности, случайной рассеянности, когда она смотрела куда-то далеко с беспокойным выражением и даже в каких-то необъяснимых самостоятельных выходах из дома, после которых она возвращалась, еще более взволнованная и печальная.
А впрочем, она была добрее, нежнее и любезнее с Петером, чем раньше; стала более благородной, щедрой и заботливой; думала о его здоровье и благополучии, которые быстро восстановились после того, как он опять начал есть; улыбалась ему и старалась предвидеть всё, чего он мог пожелать. Иногда он замечал, что Дженни без особой причины вдруг могла встать, подойти к нему и пару-тройку раз немного облизать его глаза, щеки или за ушами. Потом, бывало, она смотрела на него с самым нежным любовным выражением, какое только можно себе представить, но в ее блестящих влажных глазах также как будто была скрыта большая печаль. Было ясно, что Дженни опять думает, как бы чем-нибудь пожертвовать, что эта тайна является для нее большой проблемой, о которой Петеру знать не следует.
Кроме того, с тех пор, как произошло это его приключение с Лулу, между ними появилась робость и скрытность, из-за чего они не могли слишком тщательно друг друга допрашивать о тех мыслях, которые помещались в особом разделе, помеченном как личный, так что вторжение в него вывело бы наружу старые болезненные воспоминания. По этой причине Петер боялся заходить слишком далеко и спрашивать у нее, что произошло, и не может ли он ей как-нибудь помочь. Ведь время шло, и она казалась всё более и более несчастной.
Однажды Дженни особенно долго отсутствовала и вернулась домой, взволнованная больше, чем обычно. Она добродушно приветствовала его, но почти сразу же отошла в угол и сжалась там, подобрав под себя ноги и глядя прямо перед собой, а он знал, будучи котом, что ты смотришь так, если несчастный или не очень хорошо себя чувствуешь. Только иногда, время от времени она немного поворачивала голову, чтобы посмотреть на него, и Петер заметил, что у нее из глаз текут слезы, а сама она в полном отчаянии.
Теперь он больше не мог выдержать этого. Подошел к ней, нежно вымыл ее лицо, почувствовав на языке соленые слезы, и спросил: "Дорогая Дженни, что случилось? Ты такая несчастная. Не хочешь мне рассказать? Наверно, я что-нибудь могу сделать, чтобы помочь тебе. Нет ничего такого, что я не попробую, если это снова тебя осчастливит".
Но Дженни только плакала, ползала рядом с ним и немного поддавалась его ухаживаниям, пока он ее успокаивал. Потом она будто пришла в себя и приняла какое-то решение, поскольку встала, потянулась, и несколько раз провела языком по спине, чтобы выиграть еще некоторое время для передышки и подумать, о чем она собирается говорить. Наконец, она повернулась к Петеру мрачным и обеспокоенным лицом, а потом отошла назад с таким решением, которое, казалось, нельзя было больше откладывать, и сказала:
"Петер... Послушай меня и не обижайся. Что-то случилось... На этот раз уйти придется мне..."
При этих словах Петер почувствовал в сердце боль, как будто от ножа.
"И ты уйдешь от меня, Дженни? Зачем? Как ты можешь? Не понимаю. Куда ты пойдешь? Могу ли я идти с тобой? Ведь куда ты, туда и я".
Дженни колебалась, прежде чем ответить, как будто искала внутри себя, был ли еще какой-нибудь путь к побегу или даже такая манера разговора, чтобы обидеть Петера как можно меньше, и, чтобы он легко всё понял. Потом она вздохнула и сказала:
"Петер, я ничего не могу поделать. Придется поговорить с Демпси и уйти к нему".
Некоторое время Петер даже не знал, о ком и о чем она говорит. А потом вдруг издал длинное тихое ворчание, и его хвост начал сердито дергаться. Теперь он вспомнил большого злого желтого кота, с которым встретился на зерновом складе в самом начале своих странных приключений, худого и крепкого существа со шрамом на лице. Он вспомнил этот надменный грубый голос и жестокое нападение на него. Он оживил в памяти страшные удары и ужасные наступления, которые повалили его, острые зубы разорвали ухо, когти, похожие на сотни ножей, терзали его грудь и живот, а особенно, когда болезненный Петер тащился прочь, еле живой, оборванный и избитый почти до последнего дюйма, послышался насмешливый презрительный крик большого кота: "И не смей больше возвращаться. А то следующий раз я, возможно, тебя убью".
Но к страшным воспоминаниям о боли и унижении, от которых он страдал, теперь примешалось недоумение от того, что сказала Дженни, так как он еще до сих пор ничего не понял. И сказал: "Дженни! Зачем ты уходишь к Демпси? Не понимаю. Я не хочу, чтобы ты покидала меня".
Она ответила: "Такой наш закон, Петер. Если говорить с Демпси или кем-нибудь подобным, придется уйти к нему. Он не собирается ждать, и я вынуждена..."
"Нет, Дженни", - возразил Петер. - "Я буду говорить вместо тебя. Мне давно уже следовало, не так ли? Ты моя..."
Как ни странно, Дженни ничего не ответила, а только грустно посмотрела на Петера. Он спросил: "Дженни, ты хочешь идти к нему?" - и это вызвало у Дженни тоскливый вой протеста.
"Петер! Зачем ты спрашиваешь об этом? Я его не люблю. Уже сотни раз требовала, чтобы он меня отпустил - не хочет. Он говорит, что решение принято, и, по закону, мне придется уйти к нему. Видишь, Петер, я не могу не подчиняться..."
У Петера впервые появилось странное чувство, как будто Дженни что-то скрывает, не рассказывает ему всю эту историю, и своими манерами до сих пор старается его защитить. В те дни, когда они были вместе, Дженни научила его законам, которые руководят жизнью кошек, но они были честными, логичными и легко понятными после того, как становилась известной причина их создания - все, кроме этого, и он был уверен, что тут совсем другое, раз Дженни не хочет об этом говорить.
Он сказал: "Я не хочу, чтобы ты уходила. Не пущу, так как я люблю тебя, Дженни. Какой закон разрешает тебе остаться со мной? Дженни, расскажи мне, а то я сам пойду к Демпси и спрошу у него".
Только теперь Дженни увидела, что Петер вырос и изменился. Он очень любил ее, поэтому она больше не могла от него ничего скрывать, даже если очень хотела этого, и, наконец, ответила слабым испуганным голосом: "Раз ты любишь меня на самом деле, Петер, по закону, ты должен бороться с Демпси, а когда ты его победишь, мне уже невозможно будет уйти к нему, и я останусь с тобой, если ты этого хочешь", - и снова начала горько плакать.
Но Петер сразу сказал: "Да, я буду бороться с Демпси, так как хочу, чтобы ты навсегда осталась со мной, Дженни. И я умею бороться, ты же научила меня".
Тут, к его удивлению, Дженни заплакала сильнее, чем раньше, пока он не заставил ее прекратить и всё рассказать, а потом объяснила: "Я так боюсь, Петер, что ты будешь с ним бороться... Это совсем не то, что всегда. Я говорила с ним, и тебе придется убить его, чтобы он не убил тебя. Другого конца не будет. Ах, Петер, Демпси такой большой, сильный и страшный, что никто никогда не может его победить. Если он убьет тебя, придется умереть и мне. Поэтому я думаю, что лучше уйти к нему. Петер, послушай, я не хочу, чтобы с тобой случилось что-нибудь. Отпустишь меня?"
"Ничего, я тоже сильный", - ответил Петер.
"Конечно", - быстро сказала Дженни, - "но, мой дорогой Петер, я знаю твой секрет, что ты на самом деле не кот, а мальчик, и поэтому, возможно, я еще больше люблю тебя. А Демпси настоящий кот, он знает все хитрые приемы борьбы. Нет, Петер, я тебе не разрешаю. После того, как я уйду, можешь про меня забыть..."
"Нет", - сказал Петер, - "я тебя не пущу. Буду бороться по закону и убью Демпси". Тут, помимо своей воли, он добавил: "Чтобы он не убил меня", - так как на самом деле не был уверен, что сможет победить. Теперь он много понимал и знал, что одно дело - заниматься играми или даже серьезными спорами о том, кто первый должен занять место или пройти через какую-нибудь спорную территорию, где любая борьба строго подчиняется игровым принципам и даже может внезапно прекратиться; и совсем другое - встретиться с Демпси, чтобы решить, с кем Дженни Боулдрен должна остаться навсегда.
Да, тут будет совсем иначе. Ведь в этой борьбе нет никаких принципов этикета - ни притворства, ни отворачивания, ни умывания, когда нужно требовать остановки, ни игривого давания препятствий или преимущества, чтобы сделать спорт более волнующим и захватывающим, ни великодушных жестов рыцарского поведения - только рви да царапай зубами и когтями, пока не настанет конец - или ты убьешь, или тебя убьют.
Теперь он также понял всё в поведении Дженни Боулдрен, как она его любила, ужасную проблему, которую она старалась решить, отказавшись от всего, чтобы его защищать. И он знал, что у него ничего не осталось, кроме как бороться с Демпси ради Дженни и самого себя, стараться изо всех сил до конца, чтобы победить.
А еще Петер ощущал и другие эмоции. Хоть он и не был достаточно уверен, что сможет одержать победу над этим опытным и грозным противником, так как помнил все увечья, унижения и обиды, которые Демпси причинил ему в первую встречу, Петер выяснил, что, каков бы ни был результат - уничтожить или быть уничтоженным - он не собирался отказываться от этой встречи и почти ждал ее. Надо же хоть немного отомстить Демпси, прежде чем кто-нибудь из них окончательно исчезнет...
"Не волнуйся, Дженни", - сказал Петер. - "Тебе нельзя уходить к Демпси. Я его не боюсь".
Тут Дженни вдруг превратилась из защитницы в защищенную, так как перестала плакать, подошла к Петеру, посмотрела на него с почти уважительным выражением глаз и сказала: "Да, Петер, я это знаю. Ты никогда ничего не боялся, даже в самом начале. Я уверена, что прежде всего полюбила тебя именно за это. Как хорошо, когда ты можешь на кого-нибудь положиться".
При этих словах у Петера обнаружилось какое-то спокойное принятие всего, что ему подготовила судьба. Ведь не только жизнь без Дженни казалась невероятной и, возможно, не очень достойной сохранения, что он уже узнал с самого начала и, кроме того, подтвердил длинными днями да ночами в поисках ее, но также надо было свести личные счеты с этим большим некрасивым желтым котом - подлецом, хвастуном, тираном и деспотом. Ведь Петер Браун, несмотря на белый хвост, четыре ноги, мохнатые уши, кошачьи глаза, усы и тело, внутри, своими мыслями и манерами поведения остался человеком, маленьким мальчиком, сыном военного. Отец учил его никогда не терпеть оскорблений, бороться против всякого угнетения, и как можно более честно, несмотря на то, в чью пользу перевес. Важно, что в этом случае он, очевидно, должен бороться, а последствия уже отходили на второй план.
Он объяснил всё Дженни, стараясь делать это как можно лучше, и, к его удивлению, когда он так сказал, она вытерла слезы, прекратила свои возражения и самообвинения, и буквально через минуту стала совсем другой личностью. К этому времени Петер решительными методами снова обрел свою прежнюю подругу, партнершу и опору, ту Дженни, которую он встретил в начале, узнал и полюбил - верную, надежную, преданную, спокойную, умную, всегда действующую, способную и вполне сдержанную.
"Это очень хорошо, Петер", - сказала она совсем другим голосом, так как время плача, раздражения и горестных причитаний для нее уже прошло. - "У меня есть одно средство, которое может тебе помочь. Я покажу тебе несколько приемов, которых нет в книге, а возможно, Демпси их не видел. Готовься, Петер, стань твердым и всё забудь, так как я собираюсь бить тебя, а ты должен научиться бить меня, ведь это серьезно. Когда придет время тебе встретиться с ним, не давай и не проси пощады. У нас еще есть немного меньше, чем три дня, так как Демпси сказал, когда он придет за мной. Это не очень много, и мы должны тренироваться для этой трудной работы. Демпси о тебе ничего не знает и готовиться не будет, хотя он почти всё время борется, и всегда в хорошем состоянии. Но все-таки..."
"Когда и как он придет?" - спросил Петер.
"Ночью", - ответила Дженни, - "на третий день. Придет и позовет меня с улицы в отверстие железной трубы. Он будет сердиться от нетерпения, что я не прихожу. И всех, кто попадется в это время на его пути, он захочет убить".
"Да", - сказал Петер, - "я знаю. Тебе нельзя выходить, а я выйду. На улице полно места".
"Это будет в пользу Демпси", - сказала Дженни, - "он лучший уличный борец в окрестностях на протяжении нескольких поколений. И это не изменишь. Он слишком опытный, старый и бывалый, чтобы заманить его сюда. Лучше устрой засаду в тоннеле и убей его там".
Петер некоторое время с удивлением смотрел на свою подругу и собеседницу, а потом сказал: "Но это нечестно. Я не хочу так делать".
Дженни сказала: "Ах, Петер, в борьбе нет таких понятий, как честный и нечестный. Есть только живой и мертвый, победитель и побежденный. Ведь все утверждают, что Демпси и не подумает быть честным..."
"Хорошо", - сказал Петер. - "Мне всё равно, что он думает. А я честный".
Дженни сильно вздохнула. У Петера были особые человеческие черты, которые она не могла выучить и понять. Их надо было только принять, как есть.
"Это очень хорошо", - сказала она. - "Идем в зал и начнем".
Зал был большим пустым ящиком, пятым снизу от того, в котором находился их дом, и они сразу же пошли туда.
"А теперь", - сказала Дженни, немного отодвигаясь от него, - "я подойду к тебе. Слегка напади и останови меня выпущенными когтями. Бей сильнее, Петер!" - и бешено налетела на него, как маленькое пушечное ядро, покрытое шерстью.
Петер отступил, как она просила, но он воспринял ее атаку не более чем как спокойную игру - хлоп, и втянутыми когтями удар был нанесен только наполовину. А сам он вдруг почувствовал болезненный удар, и в носу было щекотно. Он отошел назад, моргая. Его нежный нос чесался, а когда он повернул голову, чтобы посмотреть, на плече уже появилось красное пятно, где Дженни поцарапала его когтями.
Дженни стояла в нескольких футах от него, сузив глаза в щели, ее хвост раздулся и дергался. "Я тебя предупреждала!" - сказала она. Потом временно смягчилась, и в ее голосе послышался любовный оттенок: "Ах, мой дорогой Петер", - сказала она. - "Так надо... Это всё ради тебя". А потом добавила: "Берегись!" - и опять бросилась.
На этот раз Петер защищался зубами и когтями.
Так для Петера начался кошмар - три дня мрачных и горьких уроков, как защищать себя и нападать на других. Из кошачьего опыта, сохраненного с незапамятных времен джунглей, каменных горных пещер и пустынь, Дженни перебирала в памяти все приемы нападения и защиты, усиливая их своими знаниями и опытом в бедной части Лондона, где можно встретить сильно избитых котов.
Петер не мог не принять этого, но, когда он впервые увидел предательские красные пятна на белой шее и милом лице Дженни, в которых сам был виноват, не выдержал и уже готов был заплакать, ведь он нежно любил ее и не хотел делать ей больно.
Но она была твердая, как сталь, и гораздо более терпеливая, чем он, так как знала, что теперь ее собственную шкуру можно не принимать в расчет, а он должен тренироваться, чтобы победить в предстоящей борьбе. Она и к нему была беспощадной, требовала защищать живые места или страдать от последствий. А собственную личность она почти принесла в жертву, чтобы он увеличил опыт борьбы и был уверен в своей победе. А раз, по закону, ей не нужно было вступать в борьбу на его стороне, она таким образом принимала все раны на себя и обрабатывала их, ведь каждая потерянная капля, каждый порез, укус или царапина были выстраданы ради него, и страданиями не считались.
Ночью они ложились рядом на огромную Наполеоновскую кровать, умывались и вылизывали друг другу раны, чтобы быть чистыми и здоровыми на следующий день, когда продолжались страшные уроки, и Петер, быстро обучаясь, улучшил скорость и ловкость своих прыжков. А если он замечал, что теперь в этой тренировочной борьбе меньше ранен, хотя на лице и теле Дженни были укусы, порезы, шрамы да синяки, он ничего не говорил, так как, кроме того, ей удалось привить в нем чувство опасности, важности и серьезности борьбы, в которую он вступил. Времени оставалось очень мало, и он должен был бороться за свое и ее счастье.
На третий день тренировок не было, и Дженни не кормила Петера, так как она знала, что бороться лучше натощак. Но весь день она заставляла его спать, свернувшись и расслабившись на кровати, а если он выглядел капризным или беспокойным с приближением нужного времени, она мыла и массировала его, чтобы продолжал спать.
Когда солнце опоясало часть полушария, и погас свет в маленьком окне их ящика, Петер спокойно и крепко спал, так как сон восстанавливает все разрушения в уме и теле, и приносит новые силы.
Перед тем, как Демпси пришел и позвал, Петер быстро вышел из крепкого сна, окончательно проснулся, с живым и ясным умом, напрягая все нервы и мышцы. Уже темнело, но света одной звезды, которая виднелась в разбитом окне, было достаточно для чувствительных кошачьих глаз, чтобы ориентироваться. Дженни находилась рядом. Он чувствовал ее присутствие, почти не глядя на нее. Один раз потянулся, потом сжался и прислушался.
Так он услышал приглушенный прохождением через стены да изгибы склада, через тоннель да проходы, но, несомненно, голос Демпси. Петер сразу же всё вспомнил. Он узнал бы его где угодно. Голос звал Дженни: "Иди сюда! Дженни, иди сюда немедленно! Слышишь, я тебе говорю! Немедленно, Дженни, иди сюда!"
Горло Петера издало тихое, слабое, почти неслышимое ворчание. Он почти сплющился и начал подкрадываться на животе. Последнее, что он слышал - это вздох Дженни с кровати, и скорее почувствовал, чем услышал ее пожелание: "Хорошей тебе охоты, мой Петер!"
Потом он спустился с кровати и, почти подметая пол шерстяным животом, контролируя каждое движение, как будто плыл по земле, спустился по темному проходу склада в сторону тоннеля, где слышался крик, от которого каждый волос на его теле становился дыбом:
"Дженни, иди сюда немедленно! Я тебе говорю, иди сюда! Слышишь, иди сюда!"


Название: Re: Бездомная кошка
Отправлено: Сапфо от 03 Июня 2021, 22:45:43
Часть 27 - Последняя борьба

"Дженни, иди ко мне! Я тебе говорю, немедленно иди сюда!"
Этот низкий настойчивый голос с улицы пронзил черный, как смоль, тоннель, где Петер медленно и уверенно полз к выходному отверстию. Сейчас, когда время встретиться с Демпси уже было близко, Петер знал, что очень одинок и напуган. Но, несмотря ни на что, он шел дальше.
Когда они с Дженни были вместе в безопасном и надежном доме, спокойствие и помощь ее присутствия не давали ему слишком долго заниматься раздумьями и предположениями о последствиях встречи, которая предстояла в будущем. Кроме того, он не хотел, чтобы Дженни видела, что он может волноваться и тревожиться.
Но здесь, в темноте тоннеля, он был один, никто его не видел, не перед кем было хвастаться смелостью и легкомысленной отвагой, и он мог поддаться страху. Он боялся того, что ждало его снаружи, на улице. Но, несмотря ни на что, продолжал идти в ту сторону.
Он боялся всего, что могло произойти - болезненных ран от укусов и порезов, головокружительных ударов и сокрушительных хваток, унизительных нападений на его личность, а также потери собственной человечности, когда он будет стараться изо всех сил, чтобы уничтожить противника. Он в это время не понимал, что у него вполне человеческие мысли, так как, несмотря на кошачье тело, чувствительные глаза и уши, острые когти и зубы, Петер был настоящим мальчиком, который когда-нибудь станет мужчиной, а совсем не котом, и готовился вступить в борьбу. Но, даже если бы он понял, это не очень помогло бы ему уменьшить опасность или ужасную фигуру Демпси, который неясно вырисовывался в его уме.
Ведь там, в темноте, подползая всё ближе к врагу, Петер как будто чрезмерно преувеличивал силы и размеры Демпси. В его уме он казался большим, как лев, которого он видел на ярмарке, со стальными когтями, кривыми, длинными и острыми, как хирургические ножи, и ужасными желтыми ядовитыми клыками. Глаза у Демпси казались больше, чем обеденные тарелки, и там вспыхивали разрушительные молнии. Но, несмотря ни на что, без малейших колебаний или даже раздумий, что надо вернуться, Петер всё время продолжал идти вперед с таким удивительно контролируемым медленным подходом, как научила его Дженни, когда надо было подкрадываться ближе к полю сражения, где его ждал ужасный призрак, который он придумал себе.
Так он вышел из тоннеля за плинтусом к дырке, где проржавела впускная труба, а оттуда прямо в трубу, где в нескольких футах впереди он увидел выход на улицу, освещенную бледными лучами фонаря в нижней части квартала.
Тут он вдруг перестал бояться, или, точнее, прекратил думать об этом, ведь теперь у него в голове была другая, более важная мысль - как выйти на улицу и встретить Демпси, чтобы не попасть в невыгодное положение. Он подумал, что может произойти, если вдруг Демпси решит засунуть голову в выход трубы и посмотреть, пришла Дженни или нет, и у него возникло врЕменное видЕние, как будто весь диаметр этой трубы наполнился огромным квадратным насмешливым лицом со шрамом. Но потом он вспомнил утверждение Дженни, что Демпси слишком старый и опытный кот, чтобы совать голову неизвестно во что, особенно ночью, и, кроме того, он в это время опять услышал крик старого драчуна: "Иди сюда, Дженни!"
Поэтому Петер, как его научили, уселся почти у входного отверстия трубы, чтобы всё обнюхать и получить сообщения концами усов, где и как находятся вещи, и какие условия на будущем поле сражения.
Башенные часы начали звонить, и Петер почти автоматически считал удары. Шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать. Это значит полночь. Он подергал своими чувствительными усами и ощутил присутствие Демпси, но не в близком соседстве от выхода со склада. Он не мог сказать точно, как далеко, но был уверен, что враг сидит на небольшом расстоянии от дырки, примерно в несколько ярдов.
Его усы говорили, что на улице нет ни людей, ни животных - собак, кошек или спящих воробьев.
Там не было футбольных мячей. Машины не ездили. Небо было облачным, звезды и ущербная луна спрятались, собирался дождь.
"Иди сюда немедленно, Дженни, иди ко мне!"
Петер вышел на улицу, и крик Демпси прекратился, как будто на его шею кто-то набросил веревку. Он сидел в нескольких ярдах от входного отверстия, ведущего к складу. Он не был большим, как лев. И вообще, он не был похож ни на кого, кроме самого себя, сильного массивного кота с широкой плоской головой и крепкими плечами. Он не выглядел больше или сильнее, чем Петер, так как за время бродяжничества и путешествий с Дженни Петер сам стал большим и сильным.
Он сидел так, пока уличный фонарь освещал его желтый цвет, шрам, который проходил по его носу, и разорванные в борьбе уши - худой, небрежный и злой, но в то же время застывший в неподвижности от полного удивления. Тут у Петера было небольшое преимущество, он мог бы броситься в разделяющее их пространство прямо Демпси на шею, прежде чем тот придет в себя от изумления или даже поймет, что предстоит борьба. Но Петер не собирался так делать. Вместо этого он сказал: "Дженни не придет. А я здесь".
Рев бешенства и ненависти, который издавало горло Демпси, когда он поднялся и отошел назал от стены, звучал совсем не по-кошачьи своей дрожащей глубиной, страстью и силой. Потом он хрипло спросил: "А ты кто?"
Петер больше не боялся. В это время Демпси стал обычным уличным котом, явно вышедшим из себя. Петер в своих путешествиях видел и бОльших котов. И он сказал: "Посмотри еще раз. Ты должен помнить, как выпачкал меня. А теперь я ухаживаю за Дженни Боулдрен".
Снова ужасный рев, скорее дьявольский, чем кошачий, донесся из горла Демпси, и он фыркнул: "Да, я вспомнил тебя! Мой склад. Ты занял его. Я предупредил, что, если ты опять появишься на моем пути, я могу тебя убить". С этими словами он начал искривляться, распушил хвост и надулся, чтобы выглядеть огромным и страшным, вдвое больше своего размера.
Но Петер сказал: "Фу! Я знаю эту хитрость. На самом деле ты не стал больше. Это только воздух", - и тоже надулся, чтобы быть такого размера, как Демпси. Некоторое время они смотрели друг на друга, пока Демпси, немного придя в замешательство, что его встретили той же игрой, сдулся, и Петер довольно беспечно сделал то же самое, не обращая внимания, где он, и в каком положении.
При этом, несколько недооценив своего врага, когда теперь он встретил его и увидел, что это совсем не сверх-кот, Петер ошибся. Он должен был всё время помнить, что Демпси опытный победитель сотен битв, а такую славу, как у него, в самых сложных окрестностях мира ты заслуживаешь не впустую.
Ведь этот хитрый старый воин спокойно и умно, без малейшей попытки сдаться, маневрировал вдоль дороги, ближе к канаве и дальше от стены, поставив Петера между собой и отвесными темными сторонами склада, отрезав одну из важных плоскостей, в которой Петер должен был двигаться. А потом, без единого звука угрозы, предупреждения или боевого крика, Демпси начал атаковать, и Петер некоторое время отчаянно боролся за свою жизнь.
Учитывая, что Демпси такой же быстрый, как молния, Петер ждал нападения и точно измерил его длину и силу. Но, увы, когда он решил поддаться и смириться, чтобы лишить атаку первоначальной болезненной энергии, готовясь бросить свою фишку, почувствовал себя прижатым к стене, которая была сзади. Потрясение от касания с предметом, не понимая, что это, и отчего находится так близко, отвлекло его, и Демпси оказался на нем с двумя жестокими быстрыми ударами и укусом. Так как удары раскачивали голову Петера из стороны в сторону, слишком быстро последовавший укус попал не в шею, а в плечо.
Петер почувствовал острую боль, будто сломалась кость, а потом обстановка стала хуже - лапа, которая была его оружием, онемела, потеряла чувствительность и стала бесполезной.
Он был сильно ранен и взволнован таким началом, а Демпси это знал.
Теперь страшные ужасные атаки были постоянными - зубы, когти, удары, укусы, царапины да пинки не давали времени на отдых. Пропали все тщательно составленные и отработанные Петером планы борьбы, защиты и нападения, умного маневрирования в поединке. Изувеченный, сбитый с толку близкой тревогой, Петер мог только отвечать отчаянными напрасными ударами здоровой лапы, которые не имели достаточной силы, слабым увиливанием, еще более бесполезными кручениями и шатаниями, так как, прижатый к стене бесконечной злой волной нападения Демпси, он чувствовал, что сила уходит от него, и знал, что рано или поздно наступит конец.
Глаза Петера налились кровью, ослепив его; тело было разорвано в дюжине мест; задняя нога тоже повреждена; он с трудом мог дышать из-за болезненно жгучего ощущения в груди; меньше, чем за минуту, он стал жалкой развалиной, а жестокие нападения не прекращались.
Так бы и кончилась эта гордая работа - охранять и защищать Дженни Боулдрен от жестокого тирана, который объявил ее своей. Он знал, что скоро будет конец, но, по крайней мере, тебе нужно бороться и сражаться до последнего. И понимал, что всё еще боролся, хотя не очень эффективно, будучи ранен и наказан в десять раз больше, чем следовало, но все-таки даже в отчаянии он явно кое-что совершил - ведь и Демпси тоже не был целый и невредимый. Глаз поврежден, ухо разорвано, укушенная лапа вся в крови. Всё это Петер заметил почти как вспышки в ужасном кошмарном сне, который происходил с ним. Но они придали ему смелости, и тогда он даже смог выиграть время для небольшого отдыха, чтобы, скорчившись и проскользнув вниз по стене, к которой был прижат, перевернуться на спину, и, когда Демпси еще раз бросился на него, Петер расцарапал его вдоль и поперек задней ногой, стукнул по голове здоровой лапой, пока, наконец, Демпси это не надоело, и он надолго прекратил борьбу, чтобы вырваться из болезненных объятий Петера.
А теперь присутствие той же стены вдруг смутило и отвлекло Демпси, и, прежде чем этот большой кот смог достаточно прийти в себя, чтобы броситься в последнюю атаку, которая, возможно, положила бы конец его сопернику, Петер кое-как поднялся на ноги, чтобы избежать смертельной схватки, и, обнажив белые зубы, сердитым угрожающим ворчанием и поднятой лапой временно заставил Демпси остановиться, чтобы изучить слабые места противника, прежде чем начать новое наступление на добычу.
Невозможно себе вообразить более жалкую фигуру, чем Петер, избитый с головы до ног, шерсть грязная и тусклая, задняя часть трясется и дрожит, одна лапа не действует, другая поднята для борьбы. А Демпси всё приближался последний раз, чтобы положить ему конец.
Так как в это время его ум быстро прояснился, Петер увидел, что враг подходит, его раскосые глаза сузились от ненависти, усы вытянулись вперед, и теперь он удивился, что Демпси похож не так на кота, как на странную крысу. А с крысами Петер научился бороться еще на борту "Графини Гринок", делал это хорошо и успешно, поэтому из последних оставшихся сил, пока Демпси атаковал, он подпрыгнул в воздух, развернулся всем телом и упал прямо на спину Демпси.
Сделав это, он укусил Демпси сзади за шею, стараясь добраться до живого места на хребте, которое могло прикончить крысу.
Демпси издал резкий крик страдания и испуга, ведь ни в одной из сотен битв на него никогда раньше таким образом не нападали. Потом начал безумно бороться, чтобы прогнать Петера. Он прыгал из стороны в сторону, вверх и вниз, ворочался, бился об стену, вопил и царапался, стоя на задних ногах. А Петер всё работал да работал челюстями, искал, щупал, держался изо всех сил, ощущая головокружение и тошноту от полученных ударов, так как Демпси все-таки был намного сильнее крысы; бывали моменты, когда он чувствовал, что может быть сброшен, так как у него уже не осталось ни капли силы, чтобы удержаться. Но как раз в это время он становился особенно упрямым, поскольку иссякла только сила, а смелый дух - нет.
Вдруг, даже совсем неожиданно, он обнаружил, что кости и нервы затрещали, и ослабленный Демпси упал без дальнейшей борьбы. Его ноги и хвост один раз дернулись и больше не двигались.
Петер победил, но какой ценой!.. Ведь, растянувшись поперек неподвижного твердого тела Демпси с сотней кровавых ран, Петер знал, что конец уже близок. Он торжествовал и спас Дженни, но его дни были сочтены. Он так сильно избит, что вряд ли выживет. Враг пал первым, а Петер скоро последует за ним. Победитель и побежденный будут лежать рядом в одной куче мусора.
Также Петер не понял, о чем именно думал. Он очень устал и был ранен во многих местах. Если он умрет, будет покой, и боль прекратится. Но, прежде чем это произойдет, он хотел еще раз увидеть Дженни Боулдрен и попрощаться с ней.
С невероятным усилием он отодвинулся от поверженного противника и последний раз посмотрел на того, кто назывался его врагом и так жестоко поступил с ним. Он был полон жалости, как победивший в борьбе солдат к побежденному врагу, который героически сражался, и эта жалость, к удивлению Петера, мало отличалась от любви. Бедное неподвижное тело, которое было живым и красивым, с блестящими глазами и дрожащими мышцами под желто-рыжей кожей, превратилось в нелепый мешочек с косточками, и Петер, глядя на свою работу, временно почувствовал сильное желание отменить это, чтобы можно было снова его оживить. Потом он вспомнил, что тоже может умереть из-за этой борьбы, и с остатками уходящих сил начал медленное ползущее движение в трубу, по темному тоннелю и домой.
Из-за сломанного плеча и поврежденной задней ноги Петер больше не мог стоять, а вынужден был болезненно тащиться дюйм за дюймом через пыль, грязь и паутину по полу тоннеля, пока не добрался до дырки в плинтусе. Он удивлялся, отчего Дженни не пришла помогать ему, пока не вспомнил, что, по закону честной борьбы, ей не нужно это делать, и она должна оставаться на месте, пока тот или другой не придет ее забрать.
Кроме того, он знал, что слишком ослаб, и даже не мог позвать ее. Он медленно продвигался по темным мрачным проходам и, наконец, через несколько часов добрался до ящика, где был их дом, а теперь, увидев цель, собрал последние остатки сил, и, протиснувшись между досками, дотащился до кровати и свалился возле ее края. Тут Дженни бросилась к нему и закричала: "Петер, Петер! Ах, мой бедный Петер! Что с тобой сделали?"
Потом она мыла его, облизывала раны, ухаживала, успокаивала и всё плакала.
Петер поднял голову и вздохнул: "Я убил Демпси. Но, думаю, он меня тоже убил. До свидания, Дженни".
А потом он сказал: "Дженни, Дженни, где ты? Я не вижу тебя..."
Ведь и кровать, и комната, и куча мебели, и полог - всё начало крутиться да вертеться вокруг него и терять ясность. Он будто бы с дрожью и стоном ушел в какую-то темноту, из которой старался еще раз проложить дорогу обратно, чтобы увидеть любовь и нежность в блестящих от слез глазах Дженни.
Потом темнота полностью поглотила его, но, даже не видя ее, он еще слышал страдающий испуганный требовательный голос, доносящийся из тяжелой наплывающей темноты, зовущий обратно, просящий его не уходить:
"Мой дорогой Петер, не покидай меня! Не уходи от меня, Петер!"


Название: Re: Бездомная кошка
Отправлено: Сапфо от 03 Июня 2021, 22:47:39
Часть 28 - Как всё кончилось

"Мой любимый Петер, не покидай меня! Не уходи от меня, Петер!"
В темноте Петер услышал, что Дженни Боулдрен опять зовет его. Или не Дженни? Слова требовательного крика были всё еще ее, а голос как будто звучал иначе, но не менее любовно и трогательно. Раньше она никогда не называла его любимым.
"Петер, любимый Петер, ты слышишь меня?"
Тонкая нить ее голоса хотела его удержать. Было очень легко плыть в спокойной темноте и тумане, где нет ни болей и борьбы, ни голода и жажды, ни мокрых и неприятно дрожащих бездомных ночей. Ему очень хотелось остаться в объятьях дружеской темноты и всё время спать. Так он устал. А голос снова проникал, звал его вернуться.
"Петер, Петер, иди ко мне!"
Кто-то плакал, но теперь его сердце трогали не жалобы нежной Дженни. Эти звуки выражали боль и отчаяние кого-то страдающего, даже более несчастного, чем он сам. И он открыл глаза, чтобы посмотреть, кто это.
Комната вертелась вокруг него, ярко-белый освещенный потолок, лица людей, а потом он увидел мать.
Он быстро опустил веки от яркого света, а когда опять посмотрел, действительно увидел глаза матери. Они были мягкие, влажные, нежные и смотрели так же любовно, как у Дженни. И тоже, как у Дженни, полны слез.
"Петер! Мой любимый Петер! Ты узнал меня?" - послышался голос матери. До его ушей донесся странный шум, так как в комнате были другие люди, и среди них он заметил отца.
Но, если это было так, и он вернулся к ним, как они смогли узнать его, когда он совсем не Петер, а кот? Было ясно, что он не изменился, ведь теперь, привыкнув к свету, он увидел на покрывале белые передние и задние лапы. И всё очень смущало.
Да, он еще был котом, но его как будто нашли, принесли куда-то и положили на кровать, а мать узнала его и плакала. Вдруг его охватила тревога. Где Дженни Боулдрен? Отчего и ее не принесли? Или то, что мать смотрит на него - только часть другого сновидения, а когда он проснется, Дженни опять будет рядом? Если это фантазия, то очень живая, ведь Петер почувствовал, что из ее глаз падают слезы, нежно касаясь его щеки. Он опять быстро закрыл глаза, чтобы сон мог измениться, и Дженни вернулась к нему.
На этот раз освещенный туман стал бледнее, и он нигде не мог найти Дженни. Тогда с ним произошла странная вещь. Он ничего не видел через бледную пустоту, в которой казался временно подвешенным, и звуки туда не проникали. Но всё, в том числе и он сам, вдруг оказалось пропитано Дженни Боулдрен. Он не видел ее лицо и фигуру, больше не слышал ее голос, и все-таки, невидимая и неслышимая, она так сильно чувствовалась, как будто окружающая его бледность была Дженни, или она стала частью всего, а он оказался внутри нее, или же, как ему показалось, Дженни заперта в нем. И некоторое время он предавался этим увлекательным приятным эмоциям. Дженни, Дженни!
Но другой сон еще сохранялся, и, когда он снова вернулся к нему, еще раз открыв глаза, увидел, что над ним наклонились чужие - женщина в крахмально-белой шляпе и мужчина в полотняном пиджаке. Наверно, врач и медсестра. Это оказалось вполне ясно. Он был ранен в борьбе с Демпси, и, конечно, они ухаживали за ним. Теперь он вспомнил. Ни передние, ни задние лапы не двигались, так как Демпси кусал и ломал их.
Медсестра наклонилась к нему. У нее была блестящая булавка с плоской гладкой поверхностью, и Петер с удивлением увидел в ней себя. Он больше не был котом, а опять стал собой!
Или, по крайней мере, наполовину, так как в этом маленьком зеркале Петер увидел лицо мальчика. Это всё пугАло и смущало, ведь, хотя черты лица стали такими же, как были, казалось, что он до сих пор частично белый кот, начиная с головы. И что обозначают белые лапы на покрывале?
Врач наклонился ближе и добродушно, изучающе посмотрел ему в глаза. А потом сказал: "Всё уже прошло. Он вернулся. Теперь будет хорошо". Петер услышал, что мать стоИт сзади и тихо плачет, снова и снова называя его любимым.
Это было на самом деле. Отец тоже оказался там.
Он был в форме, выглядел очень мрачным и бледным. Подошел к кровати и сказал Петеру: "Я горжусь тобой. Ты хорошо боролся, старина".
Петер думал, откуда отец знает о его борьбе с Демпси, когда избитый и полуживой Петер пришел в себя и бросился на своего ужасного врага. Конечно, отец там не был. Как он всё узнал и понял?
Петер еле поднял лапу и с большим удивлением заметил, что на ее конце не острые кривые когти, а пять розовых пальцев. Он изумленно пошевелил ими, а потом коснулся шерсти поврежденной рукой. Но почувствовал совсем не шерсть, а жесткую грубую ткань, которую должен был помнить.
И через некоторое время вспомнил. Это был туго намотанный бинт.
Теперь он точно знал, что больше не кот, а полностью мальчик. И потом, беспорядочно бросаясь, как волны водопада, когда открыты ворота шлюза, всё потекло обратно к нему - шотландская няня, утро в сквере, полосатая кошечка в парке, он сам, бегущий через улицу, крик няни, скрипучий звук удара, авария. Тогда Петер залился слезами и так горько плакал, будто его сердце разрывалось.
Он плакал по разным причинам, ни одной из которых не понимал - расставание с Дженни Боулдрен и миром, в котором она жила, чувство потери любимой подруги, страх от того, что произошло, его теперешнее состояние в гипсе и бинтах, а возможно, он проливал слезы в основном из-за того, что это была его первая встреча с человеческим горем, которое появляется при пробуждении от красивого захватывающего сна, когда он исчезает, и поэтому любимая подруга уходит из памяти. Ведь теперь ему показалось, когда он раз и навсегда вернулся, что Дженни существовала на самом деле, а теперь длинная история, в которой они участвовали вместе, такие смелые и нежные, кончилась, и он больше ее не увидит.
Потом началась суета, и сквозь слезы Петер увидел, что в больничную палату вошла шотландская няня и приблизилась к кровати, держа в руках то, что двигалось и боролось. Это была маленькая черно-белая кошечка [возможный прототип - Шон, сын Джона и Йоко, но автор не знал, что родился мальчик, а не девочка], совсем котенок, с худым мускулистым телом, тремя белыми ногами и одной черной, а над черно-белым лицом странное пятно, как будто она сунула нос в чернильницу.
Няня наклонилась над ним, чтобы положить ее рядом, и сказала: "Вот, мой бедный мальчик. Посмотри сюда. Теперь эта маленькая киска будет твоя".
Но Петер только отвернулся и закричал: "Убери ее! Мне не надо. Я хочу Дженни Боулдрен. Дженни, Дженни, Дженни!" - не прекращая плакать.
Мать стала на колени у кровати, прижала его к груди, коснулась его щеки своей, нежно и любовно обняла его, и сказала:
"Вот так, любимый. Не плачь, мой дорогой. Кого ты хочешь? Кто тут был? Расскажи маме. Ты здесь цел и невредим, мой Петер. Да, невредим. Нет ничего такого, что я не могу сделать, чтобы ты был счастливый, сильный и здоровый. Послушай, мой любимый, тебе ничего не угрожает", - и поцеловала его заплаканные глаза.
Петеру показалось, что Дженни тут же вернулась, поцеловала его в глаза, как раньше, и он опять был полон потрясающего ощущения ее присутствия где-то и везде, ее дорогой нежной любящей души, ее сущности, которая осталась, чтобы заполнить ужасную пустоту от ее потери, из-за чего он так горько плакал. И теперь он был уверен, что Дженни, его милая подруга в приключениях, ушла. Ее физическое присутствие, мягкое нежное, хотя и жилистое, маленькое тело, покрытое шерстью, белые ноги с черными подушечками, подтверждающими знатную родословную, молниеносную быстроту и изящную осанку, маленькую аристократическую голову, блестящие глаза, а особенно милое выражение лица - всё это он увидел и вспомнил последний раз, перед тем как они окончательно исчезли, но вместо них что-то осталось - не воспоминание, не мечта и не фантазия, а только замечательное успокаивающее чувство возвращения домой, здоровья и счастья.
Да, ничего и нигде ему не угрожало, даже потеря Дженни Боулдрен, ведь он будто нашел ее раз и навсегда, больше никогда не будет без нее, теперь она вся была в нем, с нежными любящими объятьями материнских рук, укачивающих его, с ароматным бархатом щеки, выражением ее лица и мягкими губами, касающимися его век.
Потом произошла странная вещь, хотя, если ты подумаешь, возможно, и не очень странная. Черно-белая кошечка на руках у няни, от которой он отказался, немного закричала, а Петер услышал ее и понял.
Он понял и узнал не то, что она говорила на самом деле, ведь, когда он стал мальчиком, всё знание кошачьего языка стерлось из памяти, как будто его и не было. Но он понял тоскливую мелодию жалобного тихого "мяу", крик беспризорной бродяги, нелюбимой и бездомной, который он хорошо узнал. Это была покинутая одинокая душа, требующая, чтобы ее взяли как свою собственную и ухаживали за ней.
В этом крике он почувствовал горе, беду и жажду, которые он как будто давно знал, а через некоторое время живые неприятные воспоминания о том, что произошло с ним, и места, где он побывал, когда болел, вернулись в последний раз.
Она кричала как будто для того, чтобы он спас ее от ужасов, которые остались позади; от пугающего страха, вызванного тем, что ты маленькое беспомощное существо, затерянное в огромном подавляющем мире; от безнадежного голода и жажды, поражающих кого угодно; от желания и потребности принадлежать, быть любимой и очень важной для кого-то. Это был крик ее одиночества, отказа, изгнания из гранитного сердца невнимательного города.
В это время вернулись все виды, звуки и запахи, грязные каменные улицы, канавы с бегущей водой, пугающие крики, вопли и уличные шумы, грохот и стук вещей, брошенных в тебя, ужасная слепая тревога и бесконечный побег. Как будто крик этой беспризорницы дал ему возможность еще раз выглянуть через закрытую дверь в другой мир, который он покинул, чтобы увидеть четвероногие тени, беззвучно переходящие по улицам сложного города от одной крышки до другой, стоЯщие на задних ногах, выстроившись напротив бледно-серебристого цилиндра мусорного ящика, чтобы достать еду, или облизывающие раны и больные места в убежище покинутых развалин. А потом всё ушло. Дверь закрылась, и он больше ничего не видел.
Снова Петер услышал жалобный голос черно-белой кошечки, но теперь он больше не вызывал темных призраков. Только вошел прямо в душу. Ну, зачем в первый раз было отказываться от нее? Кажется, он даже не помнил этого, так как теперь обратил внимание на покинутое маленькое животное. Он почувствовал, что хочет ее и уже любит.
"Ах, няня, дай ее мне. Я хочу этого".
Няня вернулась и посадила кошечку на кровать. Она сразу же вползла Петеру на грудь и сунула голову под его подбородок, как делали многие кошки в дальнейшей жизни Петера, зная и понимая, что он свой. Там она свернулась, и начала так громко и весело мурлыкать, что вся кровать как будто тряслась.
Петер, используя руку, которая была повреждена меньше, пальцами, торчащими из-под краев бинта, нежно погладил кошечку по голове, почесал щеки и подбородок, как будто инстинктивно понял, что делать, и каких мест касаться, чтобы ей было удобнее и приятнее.
Описанная черно-белая долго, громко и восторженно мурлыкала, потом любовно приблизила свое маленькое тело к его шее и лицу в полном уважительном подчинении.
Мать сказала Петеру: "Она такая милая. Как ты ее назовешь?"
Петер некоторое время думал, перебирая в уме, как ее назвать. Конечно, было имя, которое он слышал, думая, что будет иметь кошку, и оно было почти таким же близким и знакомым, как его собственное.
Он посмотрел на мать, потом снова на маленькую бродягу, и ничто, даже слабое эхо не всплыло из прошлого, чтобы помочь. Теперь он не был уверен, что вообще знал имя.
Но с закрытием двери пришло удивительное чувство спокойствия и уюта. За ней скрылись ужасы, вызванные его фантазией и страхом. Он больше ничего не боялся - ни чужой больничной палаты, где находился, ни болезненных ран, ни одиночества. Как будто длительные часы, пока он спал и видел сон, который никак не мог вспомнить, унесли все страхи, и он не хотел снова испытывать их, как раньше. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким счастливым.
Наконец, он сказал с невинностью и спокойствием, наполняющими его теперь: "Ах, мама! Она просто прелесть! А как любит меня. Я назову ее Кляксой, ведь у нее черное пятно на носу. Можно ей спать со мной?"
И он улыбнулся людям, толпящимся вокруг кровати.

[Произведение кончается на оптимистической ноте. Гэллико умер в 1976 и не успел узнать, что сын Демпси отомстил Петеру, а Дженни и Клякса покинули сквер Кавендиш и уехали за границу]


Название: Re: Бездомная кошка
Отправлено: Сапфо от 03 Июня 2021, 22:49:07
Мяу.